Эх, собачка Жучка — хвостик-закорючка…

Эх, собачка Жучка — хвостик-закорючка…

ВКЛЮЧАЮ ПРИЕМНИК. Какая-то немолодая женщина, волнуясь, слегка надтреснутым голосом ведет неспешный, с долгими паузами, рассказ. «Окает» по-вологодски — сразу слышно, «из простых». Что-то там про нелегкую, голодную деревенскую жизнь… Зеваю и тянусь к приемнику — перевести на другую волну. Но рука замирает на полпути — а через минуту и весь обращаюсь в слух…

— Так вот, я и говорю — впроголодь жили. Муж-то у меня на войне погиб, осталась я одна с тремя ребятишками — мал мала меньше… Что делать, как быть? Я-то ладно, а их-то как подымать? Работы никакой, помощи ждать неоткуда. Как есть, крапивой-лебедой питались, да и той конец пришел!

Я-то ведь с малолетства верующей была, да и родители тоже — даром что при безбожной власти жили. Уж и молилась я усердно, и сколь поклонов положила пред святыми иконами — чтоб, дескать, сжалился Господь хоть над детушками малыми! Да, видать, многогрешная я — не было мне никакого ответа… Вот и настал тот день, когда в дому ни крошки не осталось — амба, вышло все!

Вечер подошел, уложила я своих ребятишек совсем голодными, ни крошечки не давши — нету, говорю, родимые, ничего… До завтра потерпите, говорю — а у самой голос дрожит… Откуда завтра-то хлебушку взяться? Ну, уснули они, бедные — в пустых животиках у каждого так и бурчит… А я стою над ними в полном отчаянье, и слезы по щекам так и бегут, так и бегут…

В эту самую минуту, видать, и подошел ко мне лукавый… Это уж я после поняла, а тогда с отчаянья вовсе ничегошеньки не соображала! Мы-то ведь рядом с «железкой» жили — с железной дорогой то есть. Под свистки паровозные и вставали, и ложились… Вот и втемяшилась мне в голову мысль, да так и засела: пойти да сей момент под поезд и броситься! Покончить, значит, с этой жизнью постылой… И ведь надо же — про ребят своих, каково им без меня будет — даже не подумалось! Нет, порешила, все — пойду, да и под товарняк, с ходу! И всем мученьям конец…

Детишек спящих, однако, перекрестила — каждого по три раза. Сама перед иконой постояла: «Прости, Господи, не могу я так больше! Позаботься Ты об моих детушках, яви милость!» Платок зачем-то накинула — не хотела, видно, простоволосой смерть принимать — да и вышла вон…

Надо сказать, была у нас тогда собачонка — Жучкой кликали. Неказистая такая, мелкая, и нрава тихохонького, ласкового. Знай только виляет каждому хвостиком куцым да руки лижет языком шершавым. Как с кормежкой-то у нас худо стало, я ее отвязала да на волю пустила — может, и найдет себе какое пропитание… Не пропадать же ей вместе с нами! Она, однако, хоть и пробегает где-то цельный день, а к вечеру завсегда в свою будку возвращается…

Так вот, вышла я, значит, из дому и к «железке» направляюсь. И тут вдруг мою Жучку будто подменил кто! Из будки выскочила, шерсть на загорбке дыбом, клыки оскалила да как зарычит! Встала у меня поперек дороги, лапами землю роет, а на меня-то, батюшки — до чего ж злобно смотрит! Чувствую: еще шаг — кинется да искусает всерьез! Мне тогда вроде не до страху было, однако ж, испугалась… Взбесилась, думаю, моя Жучка с голодухи-то — не иначе! Стою и шагу ступить не могу — вот ведь какая оказия!

А тут, слышу, паровоз свистит — как раз время товарняка вечернего. Я снова шаг вперед, а Жучка зубами щелк! — прям возле руки… На меня и оторопь напала. Так и простояла, не шевелясь, под злобными глазами Жучкиными — покуда поезд не прошел…

А как отгромыхал последний-то вагон, так мою собачонку ровно обратно подменили! Снова стала добрая да ласковая — как прежде… Давай об мою юбку тереться, в глаза умильно заглядывать да руку лизать — словно это и не она вовсе, минутой назад, меня на куски порвать готовая была… Мне, хотя и худо тогда было, а так удивительно — стою, как столб соляный! Отродясь такого не видывала…

И в тую же минуту меня как прошибло: «Это что ж я такое над собой сделать собиралась? Великий грех совершить, руки на себя наложить! Да и мало того — детушек, кровиночек моих, бросить надумала — сиротами по миру пустить!»

Страшно мне стало — до сих пор страх тот помню. Вбежала в дом, пала перед иконами и давай у Господа прощения просить… Сколь молилась, исповедовалась, как с полу поднялась — того не помню… Помню только, что стало мне тогда хорошо да покойно — будто тяжкий груз с души сбросила. И откуда-то уверенность появилась — раз не попустил Господь погибнуть, теперь уж не пропадем! Спать легла возле ребятишек спокойно — как ни в чем не бывало…

А назавтра утром, чуть свет, будит меня дядя мой — с дальней деревни приехавши. С войны его не видала, а тут — на тебе, здрасьте! Да мало того — еще и мешок сухарей с собой тащит! На первое время, говорит, хватит вам — а там поглядим… Вот радости было-то! Так я первый сухарь Жученьке моей понесла… Она, родимая, сухарик хрум-хрум — и давай руку мне лизать. Эх, милая!

После жизнь постепенно в колею вошла, голод-то отступать начал. Но вот вечер тот до сих пор передо мной — особенно глаза Жучкины да клыки оскаленные… И уж много позже дошло до меня: не собачка тогда мне путь смертный преградила — Сам Господь воспретил!

Заканчивается немудреный рассказ, звучит тихая музыка… Выключаю приемник, сажусь за стол. Задумчиво смотрю в окно, подперев щеку рукой. Где-то я уже слышал нечто подобное… Или читал? Ага, вот оно — вспомнил! Снимаю с полки Библию. Листаю… Где же это, где? Да вот же — «…бессловесная ослица, проговорив человеческим голосом, остановила безумие пророка» (2 Пет. 2:16).

Ставлю Святую Книгу на место. На сердце становится тепло и спокойно — наверное, так было и у той незнакомой женщины, на страшном пути которой встала маленькая дворовая собачка… А губы шепчут, сами собой: «Слава Тебе, Господи…»

Андрей МАЕРШИН,
г. Санкт-Петербург

Вы здесь: Главная Статьи Эх, собачка Жучка — хвостик-закорючка…