В изгнании (403-407)

В изгнании (403-407)

Первое
изгнание и возвращение в Константинополь

В докладе на имя императора
упоминалось о том, что Иоанн, хорошо зная о различных обвинениях в его адрес,
все же не пожелал явиться на собор. Поэтому, говорилось далее, он был лишен
кафедры в его отсутствии. Поданный список жалоб, подчеркивали судьи Златоуста,
включал и обвинение бывшего епископа в оскорблении императорского величия.
Однако вынесение решения по такому делу выходило за рамки соборных полномочий,
о чем и сообщалось императору: «Да соблаговолит твое величие определить,
надлежит ли ему быть отправленным в ссылку или же понести наказание, соразмерное
этому злодеянию». Эти слова завершали послание собора императору, которому
предоставлялась инициатива начать процесс об оскорблении величия и, возможно,
даже вынести предусмотренный за него смертный приговор. В своем жизнеописании
Златоуста епископ Палладий сообщает, что оскорбление величия заключалось в том,
что Иоанн сравнил императрицу с Иезавелью, заступившись за обиженную Евдоксией вдову, о чем мы уже говорили выше. После этого инцидента прошло около
двух с половиной лет. Тогда двор не дал делу никакого хода, и, очевидно, и в
этот раз не собирался привлекать Златоуста к ответу. Приговор же о лишении сана
получил высочайшее утверждение, сопровождавшееся приказом о том, что Иоанн
должен быть незамедлительно отправлен в ссылку. Чтобы выполнить его
потребовалось, однако, почти трое суток. Уже во время заседаний собора «Под
дубом» народ вышел на улицы. Поддерживая своего епископа, люди громко
требовали, чтобы его дело рассмотрел другой, более представительный собор.
Когда просочилось известие, что император утвердил соборный приговор и приказал
при удалении Иоанна, при необходимости, не останавливаться перед
насилием, толпы хлынули ко Святой Софии и оставались у собора две ночи подряд.
В это же самое время у епископского дворца народ задерживал офицеров, которым
было поручено отвезти Златоуста в ссылку.

На утро третьего дня Иоанн
Златоуст вошел в окруженный сотнями, если не тысячами его сторонников собор,
чтобы произнести свою прощальную проповедь. Его первые слова были
призывом сохранять спокойствие и поддерживать его молитвой. Он останется их
епископом, потому что узы, связывающие его с его церковью, также неразрывны,
как супружеские. Он уходит в ссылку, повторяя слова Иисуса Христа «И се, Я с
вами во все дни до скончания века» и утешаясь ими. Затем Златоуст благодарил за
бессонные ночи, проведенные в его поддержку. Во второй части, подлинность
которой неоднократно ставилась под сомнение, тон проповеди меняется на
чрезвычайно полемический. Златоуст с возмущением спрашивает: в чем же заключается
причина его изгнания? Ответ он находит сам: он удалил от себя роскошь и
отказался лицемерно благословлять ненасытность имущих. Не называя имени, он
делает выпад против Феофила Александрийского. Как некогда в Египте жена
Потифара покушалась на целомудрие Иосифа (Быт 39), говорит он, так и ныне
другой египтянин делает тщетное поползновение разлучить его с его невестой в
Духе, его паствой. Иоанн не обходит молчанием и самого императора также,
разумеется, не называя его имени, а обращаясь к образу царя Давида: как образец
для правителей, он никогда не посягал на истинную веру и не поддавался влиянию
своей жены. В проповеди звучат также прозрачные намеки на Иезавель, взявшую на
душу грех убийства Навуфея, и на виновницу смерти Крестителя Иродиаду.
Свое изгнание автор проповеди сравнивает с гонениями на пророков. Еще вчера
императрица называла его тринадцатым апостолом, сегодня она клеймит его именем
Иуды. Еще вчера ее речь была исполнена милости, сегодня она набрасывалась на
него, подобно дикому зверю. «Но что бы ни случилось, будем вспоминать слова Иова, который при всех испытаниях говорил лишь:
“Да будет благословенно имя Господне!”»

Судя по тону этой прощальной
проповеди, можно подумать, что Иоанн намеревался воспротивиться своей высылке
из столицы. Однако это было не так. Он не хотел становиться причиной кровавых
беспорядков. Около полудня третьего дня, когда подгоняемые жарой и более или менее
урезоненные люди стали понемногу расходиться, Иоанн покинул собор и предал
себя в руки начальника императорской полиции. Возможно,
он заранее оповестил власти об этом шаге. Поздно вечером солдаты
сопроводили его в порт. За небольшим эскортом тянулась гигантская толпа.
Слышался плачь и проклятья в адрес епископов собора «Под дубом». Постепенно
опускалась тьма. Подняли паруса и корабль с Иоанном Златоустом на борту вышел
из Босфора в Мраморное море по направлению к Пренету, торговому центру между
Еленополем и Нико- медией. Той же ночью Иоанн был доставлен в небольшое поместье
вблизи от Пренета. Куда должен был лежать дальнейший путь, мы не знаем.
Продолжения у этого путешествия не было.

В Константинополе удаление
глубоко почитаемого народом епископа вызвало мощные беспорядки. Гнев
протестующих был направлен как против властей, так и, в первую очередь, против
епископов, вызвавших падение Златоуста. Севериан Гавальский, не желая упускать
возможности прилюдно похвалиться победой над павшим соперником, заявил в одной
из проповедей: «Если бы даже Иоанн и не совершил ничего, достойного осуждения,
достаточным оправданием его изгнания была бы одна его гордость. Ибо Бог
прощает людям любые грехи, и лишь одним гордым Он противится, как учит
Писание». Эта бестактность только подлила масла в огонь почти
всеобщего возмущения.

На следующий день в царских
покоях, как об этом завуалированно выражается Палладий, произошло несчастье.
Другой источник более определенен: у императрицы случился выкидыш. Чуть больше
полугода назад, 10 февраля 403 года, Евдоксия произвела на свет своего
четвертого и последнего ребенка, Марину. Будучи, как мы уже говорили, благочестивой и
даже склонной к суеверию женщиной, она не могла не увидеть в своем
преждевременном и неудачном разрешении ничего другого, кроме Божьего наказания
за изгнание из города того, кому была препоручена вся константинопольская
паства. Аркадий поддался ее мольбам и отдал приказ о возвращении сосланного
епископа.

Передать приказ было доверено
Брисону, камергеру императрицы и другу Златоуста. Евдоксия вручила ему также и
свое собственное письмо. В нем она уверяла Иоанна, что лично не принимала
участие в направленных против него интригах, которые были, по ее словам, делом
рук дурных людей. Она же продолжает чтить его в качестве крестившего ее детей.
Бри- сон потратил немало усилий, прежде чем разыскал изгнанника, однако
уговорить его последовать за собой в столицу он так и не смог. Иоанн, ссылаясь
на действующие каноны, настаивал на том, что, поскольку он был отрешен от
кафедры решением собора, для его возвращения в город и возобновления
епископского служения необходим новый собор, который отменил бы решение
предыдущего. Трижды высочайшие делегаты — в их числе был даже личный адъютант
Аркадия — пытались склонить Златоуста к компромиссу. Его последним словом было
согласие остановиться у границы города. При входе в Босфор епископа ждали
бесчисленные лодки. Ликованию встречающих не было конца. Императрица предоставила
в его распоряжение собственный пригородный дворец Марианай. Здесь Златоуст
намеревался ждать до тех пор, пока несправедливость решения о лишении его
кафедры не будет признана официально. Как долго он настаивал на таком развитии
событий, мы не знаем. Нам известно лишь то, что не- прекращающиеся народные
петиции и просьбы императора, в конце концов, возымели свое действие и побудили
Иоанна вернуться в Константинополь. Пройдет полгода, и то, что он не дождался
формального соборного определения, станет решающим и неотразимым аргументом его
врагов.

Решение о возвращении было
принято Иоанном под давлением обстоятельств. Его наиболее решительными противниками
были монашеские банды, признававшие одного лишь Исаака. Когда стало известно,
что изгнанный епископ возвращен и находится во дворце Марианай, монахи задумали отчаянную
выходку. С дубинами в руках они захватили Святую Софию и вооружились целым
арсеналом камней. Доступ в храм был перекрыт, приходящим мирянам монахи кричали,
чтобы они отрекались от своего епископа, не желавшие уходить добром попадали
под их дубины. Крещальная купель баптистерия наполнилась кровью. Власти
приняли меры и подтянули войска. При поддержке жертв монашеского террора они
начали штурм собора. Под сводами Святой Софии появились первые трупы.

В этой непростой ситуации
император и его супруга еще раз обратились к Златоусту, убедительно прося его,
не теряя времени, вернуться в город. Ему было обещано, что для повторного и
беспристрастного рассмотрения его дела будет созван новый собор, который
обойдется с ним по справедливости. Таковы были обстоятельства, заставившие
Златоуста вернуться в Константинополь. Когда разнесся слух о том, что Иоанн
должен снова появиться в городе, Феофил, его египет- ские епископы и Исаак в
спешке погрузились на быстроходный парусник и отбыли в Александрию. Исчез
также и Севериан, а вместе с ним епископы, голосовавшие на соборе за
извержение Иоанна из сана. Нельзя сказать, что они постук пили неправильно:
расправа разъяренной толпы нависала над ними. Слышались угрозы бросить
египетского патриарха в море, если только он попадется.

В начале октября 403 года св.
Иоанн торжественно вошел в Константинополь. Шествие возглавлял представитель
императорского консистория, за ним шли тридцать епископов, остававшихся
до самого конца верными Иоанну. Вокруг ширилось бесконечное человеческое море.
Не переставая звучали псалмы, торжественные гимны и радостные песнопения. Люди
несли в руках горящие факелы. Здесь был весь Константинополь. В виде исключения
полупустым стоял ипподром, где как раз в это время проходили увлекательные
заезды. По пути к епископскому дворцу нужно было проходить мимо церкви
Апостолов. Иоанн остановился и сказал, что приглашает всех войти в храм. Здесь он произнес краткую приветственную проповедь: «Что скажу,
какие подберу слова? Благословен Бог! С этими словами я уходил, пусть они
прозвучат первыми при моем возвращении. Вместе с Иовом говорил я тогда: “Да
будет благословенно имя Господне во веки!” Вместе с Иовом снова повторю:
“Благословен Бог”, попустивший мне быть сосланным, попустивший мне быть
возвращенным, посылающий ясные летние дни после суровой зимы. Различными были
обстоятельства, но и тогда и сейчас за ними одна Божественная воля, одно Божье
провидение! Буря не разделила, а только теснее сплотила нас. Не зря говорил я
вам: “Кто будут мужественен в искушениях, получит от них великую пользу”.
Страдания и невзгоды были жребием апостолов, поэтому я привел вас к ним.
Волки бежали, разбойники и прелюбодеи рассеялись, и храм не
вмещает многочисленного стада. Мне не было нужды прибегать к мечу, щиту или
пике: вы изгнали их своими слезами и молитвами. И вот они в горе, один на один
с жестокими укорами совести, а вы в радости. Господь да благословит и вас и
ваших детей, мы же возблагодарим всемилостивого Бога, Ему же слава во веки.
Аминь».

В ближайшее воскресенье св. Иоанн
служил Божественную литургию в храме Святой Софии. Благословив с горнего места
народ, он, тем самым, вновь приступил к исполнению своих епископских функций.
Сохранилась его проповедь, сказанная в этот день. Она открывается сравнением
Феофила с фараоном, который попытался взять к себе жену Авраама и был
постигнут от Бога тяжкими ударами (Быт 12:10—20). Затем Иоанн благодарил паству
за сохраненную ему верность. В заключении он произнес похвалу Евдоксии,
которую он незадолго до того порицал в своей прощальной проповеди. Теперь он
рассказал, с какой энергией императрица способствовала его возвращению. Были
переданы ее слова о том, что достижение этой цели для нее драгоценнее царского венца. Все присутствовавшие
были в восторге.

Несколько недель прошли для
Иоанна весьма благополучно. Изгнание и триумфальное возвращение способствовали
увеличению его популярности. С канонической точки зрения, однако, ситуация была
далека от ясности, и, сознавая это, Златоуст настаивал на том, чтобы император
как можно скорее созвал собор. Аркадий сделал подобающие распоряжения и велел
разослать приглашения епископам. Феофил Александрийский вместе с приглашением
получил распоряжение отчитаться в Константинополе о произошедшем. Ехать, по понятным
причинам, ему не хотелось. Феофил ответил, что в настоящий момент он не может
покинуть Александрию, опасаясь, что его отъезд может вызвать беспорядки.

Между тем, в столице состоялся
собор, на котором присущ ствовало почти шестьдесят архиереев. Они признали
Иоанна законным епископом Константинополя, а решения собора «Под дубом» не имеющими
силы. Получив такую поддержку, Златоуст продолжал вести дела своей епархии,
несмотря на то, что большой собор, на проведении которого настаивал он, так и
не был созван. Только подобный собор обладал достаточным каноническим
авторитетом для его полного оправдания. Своего бывшего архидиакона Серапиона
Иоанн рукоположил на место почившего епископа Гераклеи Павла. Тем самым он
удалил из Константинополя человека, который хотя и был не популярен, но, однако,
пользовался его неизменным доверием.

Враги Иоанна — некоторые из них к
тому времени уже успели вернуться в Константинополь — тем временем начинали
исподволь подумывать о новом низвержении ненавистного им епископа. Пока
отношения между Златоустом и двором оставались благоприятными, шансов на успех
у них не было. Оставалось ждать подходящего случая. Таковой представился
быстрее, чем они ожидали. В середине ноября городской префект Симплиций
распорядился установить между сенатом и Святой Софией серебряную статую императрицы
Евдоксии. Статуя, поддерживаемая колонной из порфира, на цоколе
которой была сделана надпись на двух языках, изображала Евдоксию со всеми атрибутами
августы. К ее открытию были приурочены народные гуляния, пляски, состязания
борцов, выступления музыкантов, увеселения и всевозможные представления.
Празднество достигло своего апогея в один из воскресных дней в ноябре 403
года. Гул с площади мешал молитве в Святой Софии. Иоанн обратил на это внимание
и ясно выразил свое недовольство. Он сказал, что шумные гуляния во время Божественной
службы оскорбительны для церкви. Не остановившись на этом, Златоуст публично
обрушился на устроителей праздника. Подобные заявления с амвона были выдающимся
политическим безумием. Уже историк Сократ сетует на то, что Иоанн повел себя
именно так вместо того, чтобы просто попросить прервать празднества на время
богослужения. Иоанн обидел и тех, кто задумал установить статую, и, конечно,
в первую очередь, саму Евдоксию. Помимо этого, не исключено, что его слова
могли быть истолкованы как желание вмешаться в высокую политику. Дело в том,
что в западной части империи присвоение Евдоксии титула августы (это произошло
9 января 400 года) было воспринято без энтузиазма. На Востоке пытались добиться
от Запада официального признания титула путем различных пропагандистских
мероприятий. К ним относилось и повсеместное установление статуй императрицы,
которое на Западе проводилось без уведомления соответствующих властей. В июне
404 года император Запада Гонорий в специальном послании, о котором мы еще
будем говорить ниже, выразит протест против этой практики. Кто-то мог
задуматься: а не подыгрывает ли епископ Иоанн Западу? Мы будем иметь случай
убедиться в том, что эти подозрения совершенно несправедливы. Однако полностью
беспочвенными назвать их все же нельзя: у Златоуста были самые лучшие связи в
западной части империи.

Евдоксия восприняла слова Иоанна
как оскорбление своего достоинства августы. Ее расположение к Иоанну сменилось
немилостью. У императрицы снова появилась идея созвать собор для окончательного
устранения Златоуста. Главным обвинением на этот раз должно было стать то
обстоятельство, что св. Иоанн возобновил свое епископское служение, не дождавшись формального снятия всех прежних обвинений. Эта идея,
приведшая, в конце концов, к желаемому результату, была, без сомнения,
подсказана советниками императрицы из рядов духовенства. Принимая ее, Евдоксия,
по-видимому, забыла или не захотела вспомнить и о том, что именно она заклинала
Иоанна всем святым, не медля ни минуты, возвращаться в Константинополь, и о
том, что двор до сей поры ратифицировал все его действия.

В свою следующую стадию конфликт
между Евдоксией и Иоанном перешел благодаря последнему. В проповеди по случаю
праздника св. Иоанна Крестителя — мы не можем сказать с уверенностью, была ли
она произнесена в городе или же в Гебдомоне, где хранилась почитаемая святыня —
глава Предтечи — Иоанн Златоуст с риторическим напором произнес: «Вновь
беснуется Иродиада, вновь она танцует, вновь требует на блюде голову Иоанна».
Говоря о евангельских событиях в настоящем времени, Златоуст абсолютно точно не
подразумевал Евдоксию. И он сам и другие отцы церкви подобным же образом нередко
подчеркивали актуальность ежегодно повторяющегося церковного праздника. Но в
тогдашней напряженной атмосфере упоминание имени Иоанна рядом с именем жены
царя Ирода не могло быть истолковано иначе, чем как выпад в адрес правящей
императрицы. Ей было тут же донесено, что епископ злонамеренно и
недвусмысленно сравнил императрицу с царственной особой, имевшей на совести
невинную кровь.

Мало-помалу в Константинополь
начали пребывать епископы, вызванные императором на собор. Предполагая, что
его целью будет реабилитация епископа Иоанна, они свободно общались со
Златоустом. Однако весьма скоро им было дано почувствовать, что как власти, так
и двор не одобряют этого шага. В декабре появились и давнишние враги Златоуста.
Они объединились с Северианом и написали письмо в Александрию Феофилу,
информируя его о последних веяниях в Константинополе и прося присоединиться к
ним. Феофил не стал торопиться и предпочел остаться в Египте. Вместо него в
столицу отправились три его епископа, которым он дал подробные наставления. Феофил был уверен, что на этот
раз его новая тактика должна принести успех.

Перед Рождеством стала явной
напряженность отношений между двором и епископом. По традиции, императорская
семья приходила на рождественскую службу в собор. В этом году, однако, Аркадий
письменно оповестил Иоанна о том, что ни он, ни его супруга не считают для себя
возможным вступать в какое бы то ни было общение с ним до тех пор, пока с него
не будут официально сняты обвинения собора «Под дубом».

Вплоть до Пасхи 404 года
казалось, что линия, которую изберет двор, еще не вполне установилась.
Противники Златоуста использовали это время для того, чтобы воздействовать на
верных ему клириков. Некоторые из них действительно перешли в противоположный
лагерь. Другие, уклоняясь от давления, предпочли удалиться из Константинополя,
не нарушая верности своему епископу.

Иоанн, между тем, с огромным
успехом продолжал свои проповеди. Народная любовь к нему не остывала. Именно
это обстоятельство заставляло партию его противников действовать с
осторожностью. План возвращения к решениям собора «Под дубом» и их ратификации
был, в связи с этим, признан непригодным. Противники Златоуста взяли на
вооружение тактику Феофила, который переслал в Константинополь каноны
Антиохийского собора 341 года. Тогда было принято, что всякий епископ, который,
будучи лишенным своей кафедры по решению собора, приступит к исполнению своих
функций, не дожидаясь нового собора, должен быть извергнут из сана пожизненно.
Апелляция к вышестоящей инстанции в этом случае не допускалась.

Этот ход ставил Иоанна Златоуста
и его приверженцев в тяжелое положение. На встрече представителей обеих враждующих
партий в присутствии императора сторонники Иоанна попытались выбить оружие из
рук противника, доказывая, что решение Антиохийского собора неприменимо к
Златоусту. Их аргументы сводились к тому, что Иоанн не был извержен из сана в
соответствии с канонами, но лишь подвергнут ссылке по приказу императора.
Возвратился же он не по собственному желанию, но, уступая настойчивым
требованиям самодержца. Что касается Антиохийского
собора, то собравшиеся на нем епископы были еретиками-арианами, что
делает их решения не имеющими никакой силы для православных. Поначалу Аркадий,
казалось, дрогнул, но затем он дал противной стороне убедить себя в том, что
собор 341 года недвусмысленно осудил Ария и поэтому не может быть отметен как
еретический. Жребий, таким образом, был брошен: двор принял тактику Феофила
Александрийского, решив лишить Иоанна кафедры, опираясь на каноны
Антиохийского собора.