Церковно-политические дела

Церковно-политические дела

В этой главе пойдет речь о поездке
Иоанна Златоуста в Эфес и о его посредничестве в решении тамошних церковных
дел. Джон Келли убедительно показал, что эта поездка состоялась в первые
месяцы 402 года, и мне остается только присоединиться к его датировке. Ее
предыстория началась в апреле 400 года, то есть в те дни, когда
Константинополь находился под угрозой вторжения готов. Однажды рано утром, еще
до начала воскресного богослужения, Златоуст вместе с другими епископами (всего
присутствовало двадцать два иерарха) присутствовал на заседании так называемого
«постоянного собора». Неожиданно к ним присоединился еще один архиерей —
епископ г. Валентинополиса Евсевий. Он попросил у собора разрешение зачитать
жалобу на своего митрополита Антонина Эфесского. Епископ Палладий — автор жития
св. Иоанна — пишет, что Златоуст сказал ему в ответ: «Брат Евсевий, поскольку
часто нелегко доказать обвинения, вынесенные под воздействием оскорбления, я
прошу тебя прекратить письменно обвинять брата Антонина, поскольку мы сами
устраним причину оскорбления». Евсевий, однако, успокоить себя не
давал. Тогда Иоанн попросил епископа Павла Герак- лейского, который был в
дружбе с Антонином, стать посредником между обвиняющим и обвинителем. Сам же
Златоуст вместе с другими епископами пошел в церковь для богослужения. Не
успело оно начаться, как в храм ворвался Евсевий. Сжимая в руке свиток с
обвинением, он кричал и произносил страшные заклятия, в том числе и
«благоденствием императора». Народ в храме истолковал их так, как будто
Евсевий умоляет епископа Иоанна вступиться перед императором за его жизнь. Чтобы успокоить совершенно вышедшего из себя Евсевия
и не подавать народу нового повода для волнения, Иоанн молча принял
обвинительную грамоту. Передав ведение богослужения одному из епископов, он
вместе с остальными покинул храм. По окончании службы св. Иоанн вновь созвал
членов «постоянного собора» и, увещевая Евсевия, посоветовал ему настаивать на
своем обвинении только в том случае, если у него имеются неоспоримые
доказательства. После того как жалоба будет официально зачитана, говорил он,
расследование уже нельзя будет остановить. Евсевий оставался непреклонен.
Огласили жалобу. Она содержала семь пунктов. Антонин обвинялся в том, что он
приказал переплавить драгоценные церковные сосуды и потратил вырученные деньги
на своего сына. Он забрал лежавшие у входа в баптистерий
мраморные плиты и украсил ими свою купальню. Он приказал поставить у себя в
трапезной колонны, принадлежавшие одной из церквей и долгие годы хранившиеся в
ней. Он содержит служителя, обвиняющегося в убийстве. Он продал перешедшие
церкви по завещаниям угодья и присвоил выручку. Он снова живет со своей женой,
с которой развелся перед рукоположением в епископы. Он, гласило последнее
обвинение, имеет обыкновение продавать право на епископское рукоположение
тем, кто больше предложит. Иоанн Златоуст подал знак к началу обсуждения. Один
из присутствовавших митрополитов предложил остановиться на последнем пункте.
Если окажется, что Антонин действительно продавал дар Духа Святого за деньги,
то одно это будет достаточным для его осуждения. В этих словах содержался намек
на эпизод из Деяний Апостолов (Деян 8:18-25), в котором Симон Маг предложил
апостолам деньги, чтобы получить власть возложением рук передавать другим
людям Святого Духа. По имени Симона распространившаяся в более позднее, чем
описываемое, время практика продажи и покупки священного сана
получила название «симония». Св. Иоанн начал процедуру дознания. Однако
поскольку как сам Антонин, так и епископы, подозреваемые в покупке у него
своего сана, всячески отрицали свою вину, а никаких свидетелей не было, то
около двух часов пополудни расследование зашло в тупик. Именно в этой ситуации св.
Иоанн принял решение ехать в Эфес. Возражений ни у кого не было. Сам же Антонин
был страшно встревожен. При императорском дворе у него имелся высокопоставленный
знакомый, который был ему обязан, поскольку Антонин управлял его имениями
неподалеку от Эфеса. Обратившись к нему, Антонин сказал, что готов прислать
свидетелей в Константинополь, пусть только Иоанн не едет в Эфес. Через
некоторое время Златоуст получил из дворца послание, в котором говорилось, что
время для отлучки сейчас неблагоприятное, поскольку грозные события требуют непременного
присутствия архипастыря и блюстителя душ в городе. И действительно, вскоре
после этого Иоанна попросили отправиться в лагерь Гайны. Таким образом, так
или иначе, Антонину поначалу удалось предотвратить небезопасное для него
самого путешествие св. Иоанна в Эфес. Последний еще раз созвал епископов и
объявил им, что вынужден оставаться в столице. Вместо него были избраны три
епископа — в том числе и уже знакомый нам св. Палладий, — которым поручили
вести разбирательство. Было решено, что обвинители, обвиняемые и свидетели
соберутся в небольшом, но все же имевшем своего собственного епископа городке
Гипепа между Сардами и Эфесом. Дело началось неудачно, поскольку один из
выбранных для расследования епископов (сообщается, что он находился в дружбе с
Антонином), сославшись на слабое здоровье, отказался от поездки. Два других
отплыли в начале июня на корабле в Смирну, письменно сообщили о своем прибытии
всем участвующим в деле сторонам и пригласили их в Гипепу. Антонин, между тем,
не терял времени даром: ему удалось подкупить как своего главного обвинителя
Евсевия, так и выдвинутых им свидетелей изрядными суммами в золоте. Когда
судебное разбирательство началось, Евсевий заявил, что сможет представить
свидетелей в течение сорока дней. Затем он уехал в Константинополь и скрылся.

Когда назначенный срок прошел, собравшиеся в Гипепе епископы
исключили Евсевия из церковного общения. Подождав еще немного, они, в конце
концов, вернулись в Константинополь. Здесь они по чистой случайности
столкнулись с Евсевием, который объяснил, что чувствовал себя нехорошо, и поэтому
не смог представить свидетелей, однако собирается это сделать. Вся эта
недостойная комедия продлилась бы, пожалуй, еще какое-то время, если бы
Антонин не подготовил для нее неожиданный финал: он умер (точная дата
неизвестна). Епископы провинции Азия и эфесский клир написали вслед за тем св.
Иоанну, прося его приехать в Эфес: «Приди и благоустрой церковь Эфеса так, как
того требует Божественный закон! Наша церковь больна уже не один год».
Приблизительно в конце 401 года Златоуст принял решение отправиться в
запланированную почти полтора года назад поездку. Управление епархией он
передал своему архидиакону Серапиону, проповедовать вместо себя поручил
епископу Севериану Гавальс- кому. Морем Иоанн добрался до Апамеи, где, согласно
договоренности, его ждали епископы Павел Гераклейский, Кирин Халкедонский и
уже знакомый нам Палладий. Осенью 403 г. Павел и Кирин станут ожесточенными
противниками св. Иоанна. Возможно, подобное настроение возникло у них только
после совместной поездки в Эфес. Непримиримым противником Златоуста сделался
вскоре и Севериан Габальский, которому он в свое отсутствие доверил епископскую
проповедь в столице. Этот выбор, как и некоторые другие примеры, заставляют
думать, что Иоанн, скорее всего, не всегда удачно разбирался в людях.

В Эфес епископы направились по
суше. На собор в этом городе собралось около семидесяти архиереев. Привлечь к
разбирательству Антонина было уже невозможно, однако в живых оставались шесть
епископов, приобретших у него свой сан за деньги. Нашлись и свидетели,
показавшие, какие суммы были уплачены за соответствующий сан. Собор принял
достаточно мягкое решение: хотя все шестеро лишались священного сана, им
разрешалось по-прежнему участвовать в богослужениях в качестве членов клира.
Кроме того, потраченные на взятку суммы они могли получить обратно у наследников
Антонина. К тому же, Златоуст обещал ходатайствовать перед императором о том, чтобы освобождение от исполнения
связанной со значительными расходами должности де- куриона, сохранялось за ними
и после того, как они перестали быть епископами. После того, как эти вопросы
были улажены, рукоположили шестерых новых епископов. Долго не удавалось
избрать приемника Антонину, т. к. нашлось сразу несколько достойных
кандидатов. Наконец выбор пал на предложенного Златоустом диакона
константинопольской церкви Геракл ида.

Обратно в столицу
константинопольский епископ отправился в марте сухопутным путем. С 11 ноября
по 10 марта судоходство официально прекращалось из-за зимних бурь. Спеша в
Эфес, Златоуст предпочел более быструю морскую дорогу по причине неотложности
накопившихся там дел. Для возвращения сушей у него были другие важные
соображения. В Никомедии — старинной императорской резиденции на берегу
Мраморного моря— также было необходимо его вмешательство. Местную
церковь здесь возглавлял пользовавшийся всеобщей любовью епископ Геронтий. Он
был известен не только в качестве архиерея, но и как врач, который с успехом и
совершенно бескорыстно предлагал свои услуги и богатым, и бедным. В Никомедию
он прибыл с Запада, где какое- то время был диаконом в г. Медиолане. По
неизвестным нам причинам, медиоланский епископ св. Амвросий (374-397) наложил
на своего диакона Геронтия церковное наказание, запретив ему в течение года
выходить из дома. Геронтий от такого образа покаяния уклонился и осел на
Востоке. Обаяние и красноречие помогли ему быстро завоевать доверие
влиятельных лиц в Константинополе. Через короткий срок он становится епископом
Никомедийским. Это вызвало неудовольствие св. Амвросия, который писал по делу
Геронтия предшественнику Златоуста Нектарию, протестуя против его возведения в
епископское достоинство. С точки зрения церковных канонов, случай был
совершенно ясный: Геронтий принадлежал к медиоланскому клиру и продвижение его
в церковной иерархии в обход его собственного епископа сле

Ныне г. Измит. В начале последнего и самого страшного преследования христиан,
примерно за сто лет до описываемых событий, солдаты разрушили в Никомедии
христианский храм, уцепившись крючьями за стены.

довало расценивать как недопустимое вмешательство в дела
медиоланской епархии. Однако Нектарий и не подумал предпринять какие бы то ни
было действия против Геронтия. Направляясь в Никомедию, св. Иоанн намеревался
исполнить волю почившего в 397 году Амвросия Медиоланского. Он сместил
Геронтия и рукоположил на его место бывшего воспитателя императрицы Пансофия.
Это был тактически весьма выигрышный шаг. Дело в том, что население Никомедии
вышло на улицы, протестуя против лишения кафедры своего завоевавшего всеобщую
любовь епископа и демонстрируя нежелание признать его приемника. Эти протесты
остались, между тем, совершенно незамеченными при дворе: императрица была
восхищена тем, что Никомедийским епископом стал именно Пансофий. Не было ли у
Златоуста намерения обратить на себя благосклонное внимание Евдоксии?

С другой стороны, особенно
неблагоприятными отношения между епископом и двором на тот момент быть, скорее
всего, не могли: в своих церковно-политических мероприятиях Златоуст опирался
на полную и безусловную поддержку императора. Именно этим, судя по всему, и
следует объяснять то, что во время поездки, по распоряжению Иоанна, было
закрыто множество храмов новациан. Как мы помним, в самой столице его усилия,
направленные против новацианско- го епископа Сиссиния, никакого успеха не имели.

Через две-три недели после Пасхи
402 года (Пасха в том году пришлась на б апреля) св. Иоанн прибыл в свой город
и был встречен с величайшим ликованием. Толпа провожала его от порта до
епископского дворца, люди благодарили Бога за его благополучное возвращение. По
словам из речи Златоуста, о которой мы расскажем чуть ниже, весь город
превратился в храм. На следующий день Златоуст произнес приветственную речь.
С риторическим блеском он обращался к своей пастве: «Моисей удалился от своего
народа лишь на сорок дней, но тот уже успел отвратиться от него в поклонение
идолам. Меня не было более чем сто дней, но вы сохранили верность и своей
вере, и своему епископу. Не потому, что я больше Моисея, но потому, что вы
лучше нудеев. И это наполняет меня неизреченной радостью. Престарелый Иаков
радовался, вновь увидев своего сына Иосифа, я же встретился с целым народом». Этот день стал одним из последних
радостных дней в жизни св. Иоанна. Вмешательство в конфликты Эфесской и
Никомедийской церквей оказ<июсь поворотным моментом в его судьбе.

В Константинополе Иоанна ожидали
серьезные проблемы. Уже на пути в город он был письменно извещен преданным ему
архидиаконом Стефаном о том, что возникло осложнение, связанное с Северианом
Гавальским. В процитированной выше речи Иоанн делает скрытый намек на эти
обстоятельства. Он сравнивает город, куда теперь вернулся, с раем, раем без
змия, и говорит затем, что даже если кое-где маслины и виноградные лозы дали
дикие побеги, то он в скором времени снова приведет сад в порядок. Дошедший до
нас текст содержит лишь слабый отпечаток того, что тогдашнему слушателю
должно было стать ясным благодаря мимике и модуляциям голоса: речь шла о
противниках.

Севериан, епископ уютного
сирийского городка Гавала в двадцати пяти километрах к югу от современной
Латакии, как и многие другие епископы, приехал в столицу в надежде сделать
здесь карьеру. Иоанн принял его по-дружески и представил ко двору. Севериан
обладал солидными познаниями в экзегетике, его проповеди увлекали, несмотря на
грубоватый сирийский акцент или, быть может, именно благодаря ему. В отсутствие
Златоуста именно он проповедовал в главном константинопольском храме. Вскоре
среди его слушателей стала появляться и императорская чета. Евдоксия со своими
придворными дамами находила, что куртуазный Севериан гораздо симпатичнее Иоанна
с его неприятной прямотой. Севериан умело использовал сто дней отсутствия
Иоанна в Константинополе. Он навел мосты между влиятельными лицами, имевшими
основания быть недовольными Златоустом либо по тем или иным политическим или
церковно-политическим причинам, либо из-за его порицания роскоши и богатства.
Уезжая, Иоанн имел хорошие контакты при дворе. Когда он вернулся, многое
изменилось не в его пользу.

К несчастью Златоуста,
оставленные им для исполнения его обязанностей в столице епископ Севериан и
архидиакон Серапион вступили друг с другом в конфликт, имевший неблагоприятные
последствия прежде всего для самого Иоанна. Серапион наблюдал за мероприятиями
Севериана с нараставшим раздражением. Открытое столкновение произошло, когда
однажды Севериан проходил мимо сидящего архидиакона и Серапион не встал, как
того требовало уважение к сану. Позднее Серапион поклялся в том, что не заметил
Севериана. Для последнего поведение архидиакона могло означать лишь выражение
личного презрения. В ярости он, якобы, сказал: «Если Серапион умрет, как
христианин, то Христос не становился человеком». Таковы были обстоятельства, с
которыми Иоанн был вынужден ознакомиться, вернувшись домой. О поступке
Серапиона в те дни говорили даже на улицах города. Иоанн вызвал его и спросил,
что произошло. Серапион объяснил, что просто не заметил Севериана, но что сам
Севериан сказал, что Господь Иисус Христос на самом деле не становился
человеком. Сократив приведенные выше слова епископа, он, таким образом,
обошелся полуправдой. У него нашлись друзья, которые с готовностью поклялись в
том, что Севериан в самом деле произнес эти слова. Здесь самому Иоанну, без
сомнения, следовало бы назначить независимое расследование инцидента. Он же,
вызвав Севериана к себе, приказал ему немедленно покинуть столицу по причине
его гордыни и хульных речей. Обвинительный список собора «Под дубом» фиксирует,
что для ускорения отъезда Севериана Иоанн даже задействовал чиновников
собственной епископской резиденции. Это скоропалительное решение с трудом поддается
объяснению. Имела ли здесь значение возможная зависть к успехам
Севериана-проповедника? Оба церковных историка Сократ и Созомен делают
соответствующее замечание. Или же успехи поездки по Малой Азии и связанное с
ними укрепление его епископской власти сделали Иоанна нечувствительным к
реальностям константинопольской жизни? Определенную роль, наверняка, сыграло
неудовольствие по поводу направленной против него агитации Севериана.

Как бы то ни было, в своих
действиях Златоуст не принял в расчет императрицу. Узнав, что Севериан выслан
из города и уже успел уехать, она возмутилась. Между тем, Севериан был
совсем неподалеку. Переплыв Босфор, он гостил у епископа Кирина в Халкедоне.
Совсем недавно Кирин сопровождал Златоуста в его малоазийском путешествии,
однако вскоре он станет одним из его убежденных противников. Причины этой
перемены остаются неясными. Можно предположить, что его отношение изменилось
после того, как он узнал о том, как грубо Иоанн обошелся с Северианом.

Евдоксия в резких выражениях
выразила порицание действиям Златоуста и распорядилась без промедления вернуть
его. Воспрепятствовать этому Иоанн не мог. Севериан возвратился в епископский
дворец. Златоуст избегал встреч с ним и пренебрег советами своих искренних
доброжелателей, которые склоняли его к тому, чтобы он изменил свое холодное
отношение к Гавальскому епископу на более дружественное. Слухи о столкновении
двух епископов, которое породило выпавшее на долю Иоанна унижение благодаря
вмешательству императрицы, лавиной пронеслись по столице. Массы были
безоговорочно на стороне почитаемого константинопольского епископа и шумно
выражали свое неодобрение чужаку-си- рийцу. Невозможно предположить, что Иоанн
хоть в какой-то степени сам позаботился об этой поддержке, хотя он, безусловно,
прекрасно осознавал политическую весомость своей фигуры.

Между тем, во дворце сложившееся
положение, судя по всему, было сочтено взрывоопасным, что подтолкнуло императрицу
на необычный шаг. Со своим годовалым ребенком на руках, она подошла к Иоанну в
храме Апостолов. Побудив епископа взять малыша Феодосия на руки, она обратилась
к нему с мольбой о примирении с Северианом во имя ее сына и наследника
престола. Переубедить сдержанного Златоуста ей удалось с большим трудом. В
конце концов, он не мог более противиться желанию императрицы и дал свое
согласие. Свою роль могло сыграть и то, что от Иоанна не укрылось, что Евдоксия
все еще относится к нему с благоговейным почтением. Примирение двух епископов
не могло, однако, состояться в обычном частном разговоре. Успокоить народные
массы мог только торжественный официальный акт. Он состоялся в переполненном
храме Святой Софии в присутствии Евдоксии и Аркадия. Севериан произнес тщательно отшлифованную
речь, в которой, между прочим, сказал, что художники, желая изобразить, что
два императора или же два брата, занимающие высокие посты, будучи двумя людьми,
обладают одним сердцем, имеют обыкновение помещать за их спинами фигуру
женщины, которая представляет Согласие или Единодушие. Эти слова представляют
собой хороший пример отточенной политической риторики Севериана. Упомянув об
изображении двух братьев с фигурой Согласия позади, он вплел в свою речь
тонкую лесть в адрес императорской фамилии, ибо незадолго до того Аркадий и
Гонорий — вопреки многообразным трениям между обеими частями Империи — приняли
решение вместе стать консулами на 402 год. Это событие было отмечено особой
монетой, на которой оба брата были отчеканены стоящими рядом друг с другом в
мирном согласии. С другой стороны, использованный Северианом образ содержал
также шпильку в адрес Златоуста, поскольку подразумевал, что Севериан
рассматривает себя как равного ему. Затем выступил Иоанн, который призвал к
восстановлению мира и добрых отношений. Он говорил достаточно сухо, и в его
словах, как будто, просвечивала недавняя обида. В начале речи прозвучало
строгое назидание: церковный народ обязан своему епископу повиновением точно
так же, как подданные своему императору. Он, их епископ, является для них
посланником Христа, и сейчас Его именем он призывает к миру. Это как нельзя
более подобает епископскому сану. Ибо, чтобы примирить людей, Сын Божий стал
человеком и умер на Кресте. Поэтому нам не следует отвергать Его волю и закореневать
во вражде. То, что произошло в церкви, — немаловажно. «Однако, — продолжал он,
— я не поощрю распрю и не хочу беспорядков. Оставим прежнее! Уймитесь,
успокойтесь, сдержите недовольство и обуздайте досаду! Прекращение спора соответствует
Божьей воле и воле нашего благочестивого императора. И если я в достаточной
мере подготовил ваши сердца для того, чтобы они откликнулись на мой призыв к
миру, то примите же нашего брата Севериана!» В ответ на эти слова раздались
громкие аплодисменты. Златоуст добавил: «Я еще не окончил говорить, а вы уже
изгнали из своих сердец всяческую досаду. Примите же его сердечно и
прямодушно! Забудьте о былом! Когда наступает мир, нет места воспоминаниям
о ссорах».

На следующий день слово вновь
было за прощенным Се- верианом. Его речь, как и в первый раз, явила образец риторического
мастерства. Корабль церкви, говорил он, опять вошел в спокойные воды, и этому
радуются ангелы. Епископу Иоанну Севериан выразил надлежащее почтение, назвав
его «нашим общим отцом». Затем проповедник перешел к истолкованию Послания к
Ефесянам 2:14—15 в свете актуальных событий. Возникшая ссора —
дело рук Лукавого. Ныне, после водворения мира, настало время его печали. В
конце своей речи Севериан вспомнил о размолвке между апостолами Павлом и
Варнавой (Деян 15:35-41), причем сделал это таким образом, что Златоуст мог
воспринять его слова как новую провокацию. И епископы, по словам Севериана, могут
утрачивать сердечную широту, ведь и они — всего лишь люди. Даже Павел и Варнава
ссорились. При этом не было правого и виноватого: оба они — каждый по-своему —
стремились проповедовать Евангелие. И, в конце концов, между ними
восторжествовало взаимопонимание. «И это, — закончил свою речь Севериан, — да
будет нам в ободрение». Если великодушие подчас оставляло самих апостолов, то
церковный народ не должен удивляться, если это произошло и между Иоанном и
Северианом. «Обратимся же с мольбой к нашему общему Отцу с тем, чтобы Он
запечатлел слово восстановленного между нами мира во Христе Иисусе, Господе
нашем».

Длившаяся два дня акция
примирения достигла, по меньшей мере, одной цели: в городе прекратились
манифестации. Второе свое предназначение она выполнить не смогла постольку,
поскольку напряженные отношения между обоими епископами продолжали сохраняться.
Императорский указ привязал их друг к другу, предписав жить под одной крышей.
В более предпочтительном положении был, безусловно, Севериан. Он находился под защитой императрицы,
пользовался благосклонностью императорской семьи и ее приближенных, его не
отягощали ежедневные епископские обязанности. Все эти преимущества перед
Иоанном ему самому были вполне очевидны. Об этом говорит самоуверенный тон,
который он позволил себе в упомянутых выше речах. Для Иоанна сложившаяся
ситуация была гораздо менее удобна. Севериан не мог простить ему свое изгнание,
на котором Златоуст настоял, не проверив более тщательно обвинения Серапиона и
не выслушав подобающим образом самого обвиняемого. Таким образом, былой почитатель
превратился в непримиримого врага, деятельно готовившего устранение Иоанна. Во
всех сплетаемых против константинопольского епископа интригах ему было суждено
сыграть ключевую роль. При этом внешним образом все выглядело так, как будто
победителем вышел именно Златоуст. Евдоксия смиренно просила его о примирении
с Се- верианом. Он сам сделал первый шаг навстречу противнику в знак своего
миролюбия. Городские беспорядки улеглись. Однако ничто не осталось, как
прежде. Отношения с императрицей заметно похолодели. В константинопольском
клире все слышнее становились голоса недовольных, утверждавших, что Иоанн ведет
себя как жестокий, горделивый, грубый и жестокосердый тиран. Сопротивление
росло и среди находившихся в столице епископов из провинции. Наряду с
Северианом особенно выделялись двое из них. Что заставило стать противником св.
Иоанна Антиоха Птолемаидского мы не знаем. Палладий пишет, что он был исполнен
духом зависти и соперничества. Более ясны мотивы Акакия Веррийского. После
своего избрания на Константинопольскую кафедру Златоуст поручил ему важную
миссию в Риме. К моменту описываемых событий у него, однако, сложилось
впечатление, что Иоанн его недостаточно ценит. Во время последнего посещения
столицы ему отвели в епископском дворце слишком маленькую комнату. После этого
он, по сообщению св. Палладия, в гневе воскликнул, что Иоанн у него еще
попляшет.

В сложившейся ситуации епископ Иоанн принял кадровое
решение. Он сместил пользовавшегося его неизменным доверием Серапиона с важной должности архидиакона, рукоположив
его во священники. На его место, предполагавшее, помимо прочего, управление
епархиальным хозяйством, он назначил неизвестного нам по имени человека, о
котором мы, однако, знаем, что в последствии он позорно предал своего епископа.