Юность. Школа. Образование.

Юность. Школа. Образование.

О детстве Иоанна известно
немного. Он рос вместе со старшей сестрой под опекой матери. Имя сестры до нас
не дошло. Безвестность объединяет ее со многими другими женщинами древности,
чьи братья достигли знаменитости. Дети жили в достатке. Их отец, Секунд, был
чиновником высокого ранга при верховном главнокомандовании римской армии на
Востоке. Латинское имя необязательно должно указывать на его западное
происхождение, хотя имя его сестры Сабиниа- ны, с которой нам еще предстоит
встретиться ближе к концу этой книги, скорее, поддерживает подобное
предположение. Мать святого, Анфуса, выходя замуж, получила большое приданое.
На эти средства она смогла дать сыну — дочь, как кажется, умерла довольно рано
— образование, сохранив в неприкосновенности отцовское наследство, что
составляло предмет ее особой гордости. Отношения между Иоанном и матерью были
близкими. Она любила повторять ему, что он — живой портрет отца. После ее смерти
Иоанн напишет, что никогда даже тень раздражения не омрачала их взаимную
любовь. Памятником матери стал, возможно, наиболее читаемый трактат св. Иоанна
«О священстве», из которого мы узнаем некоторые подробности о жизни Анфусы и о ее отношениях
с сыном — кстати, гораздо меньше, чем сообщает о своей матери Монике блаженный
Августин в написанной всего несколькими годами позже «Исповеди».

Следует полагать, что в возрасте
пяти или, возможно, шести лет Иоанн стал ходить в начальную школу, где учитель
грамматики давал уроки чтения, письма и основ арифметики. Класс помещался в
своего рода лавке на агоре. Занятия проходили почти на открытом воздухе: от
уличной толчеи учеников отделяла лишь занавеска. Дети сидели на деревянных табуретках;
столов не было — писали на коленях. В центре, на специальном сидении (кафедре),
возвышаясь на одну ступеньку над окружавшими его учениками, размещался
учитель. Школьные впечатления Иоанна мало чем отличаются от впечатлений
маленького Августина, который вспоминает в «Исповеди», что самой первой его
молитвой была молитва об избавлении от порки в школе. Возвращаясь к школьным годам,
Иоанн говорит о жаре и жажде, плетке и розгах, о залитых слезами лицах.

Через три года следовал переход
на более высокую ступень. Класс все по-прежнему был одной стороной открыт на
агору, но на стенах теперь красовались бюсты знаменитых поэтов, а учитель носил
плащ философа. Грамматик — так назывался учитель этой ступени — брал с учащихся
примерно в четыре раза больше, чем учитель младшей школы, хотя и эта сумма
оставалась достаточно скромной. На шкале общественного признания учителю
отводилось место в самом низу. Грамматик преподавал греческую литературу,
историю, метрику, поэтику, геометрию и географию. К четырнадцати или пятнадцати
годам школьное обучение заканчивалось. Кто хотел и мог себе позволить получать
дальнейшее образование (учеба стоила немалых денег), переходил в риторскую
школу.

Иоанн, как и приличествовало
молодому человеку из состоятельной семьи, решил продолжать учение. С 363 года
он начал посещать занятия Ливания, хорошо известного на Востоке Римской
Империи профессора риторики. Среди антиохийских ораторов Ливаний почитался
звездой. В своем родном городе Антиохии он появился после многолетней отлучки в
354 году. Антиохийцы приняли его тепло. Во время его первой публичной речи слушатели от восторга неоднократно вскакивали
с мест. Позднее Ливанию было суждено познакомиться и с тягостными сторонами
учительской профессии. В одной из обращенных к молодежи речей он с горечью
сетует на отсутствие у его студентов интереса к учебе: «Одни стоят, скрестив
ноги, в позе статуи; другие ковыряются в носу; третьи, оставаясь безучастными
к самым красивым местам, продолжают сидеть или же понуждают сесть тех, кто
вскакивает. Четвертые болтают и подсчитывают количество пришедших. Некоторые
просто хулиганят, хлопая там, где не нужно, или заглушая заслуженные
аплодисменты. Другие бродят по залу, разговаривают, приглашают друг друга в
баню». Как правило, тщеславие побуждало Ливания смотреть на подобные помехи
сквозь пальцы. Между тем, в Антиохии посмеивались над шуткой, которую позволил
себе в отношении Ливания старый генерал и консул Рихомер. Воэвратясь домой из
Константинополя, он рассказал ритору о том, что император спросил его, что же
ему нравится в Антиохии больше всего. Рихомер ответил: «Ливаний». На это
император сказал, что как-нибудь приедет в Антиохию посмотреть на Ливания.
Ливаний не почувствовал иронию и аккуратно увековечил словцо императора в
своей автобиографии.

Аудитория, где читал Ливаний,
находилась в здании городской магистратуры. Четыре ассистента, получавшие,
также как и он сам, государственное жалование, помогали ему в преподавании
риторики — предмета, открывавшего в античности путь к карьере. Тот, кто хотел
чего-нибудь добиться будь то на государственной службе или в городском
самоуправлении, в качестве судьи или адвоката, первым делом отправлялся изучать
риторское искусство. В программу входили, как зафиксировал в одном из писем
Ливаний, «Гомер, Гесиод и другие поэты; Демосфен, Лисий и другие риторы;
Геродот, Фукидид и другие историки». Лекции профессора дополнялись практическими
занятиями: студенты с напряженным вниманием следили за ходом общедоступных
судебных процессов. Речь оратора была в те времена своего рода «перформансом».
Ритор прилагал все усилия к тому, чтобы изложить дело в как можно более
привлекательной словесной форме. Слушатели же, ловя и взвешивая каждое слово,
не скрывали ни своего восторга, ни своих эстетических разочарований.

Почти сорок лет Ливаний обучал
отпрысков зажиточных семей Антиохии и ее окрестностей. К нему ходили и язычники,
и христиане, и иудеи. Всех их объединяли греческие классики. Это хорошо видно
по письму Ливания иудейскому патриарху Гамалиилу V. У Ливания учился сын
патриарха, который, однако, отдавался риторическим штудиям без ожидаемого
отцом усердия. Этого последнего Ливаний утешает, говоря, что в подобном
поведении молодого человека нет ничего противоестественного: в этом возрасте
все стремятся путешествовать. Он указывает патриарху на пример Одиссея, которого
также влекли странствия, после которых, однако, он, помня о долге, все же
вернулся домой.

Таким образом, общий культурный фон
школы Ливания нес на себе ярко выраженный языческий отпечаток. Но мало этого,
дух язычества носился, казалось, даже в самом антиохийском воздухе. Ливаний
мог еще говорить о родном городе как об обиталище богов. Языческий характер
имели главные праздники. То же самое еще долгие годы относилось к обрядам,
связанным с рождением, браком и смертью. Древние храмы стояли, как и прежде, и
богиня города Тюхе продолжала оставаться покровительницей Антиохии. Мастерски
выполненная скульптура Евтихида, относящаяся к эпохе основания города (300
года до РХ), показывает нам ее в виде сидящей женщины в короне из зубцов
крепостной стены; в правой руке она держит пучок колосьев. Тюхе сидит на скале,
изображающей близлежащую гору Сильпий. Ее нога покоится на плече изображенного
по пояс мужчины с длинными волосами. Отведя голову в сторону, он делает руками
энергичные движения пловца. Это символическая фигура реки Оронт. Статуя Тюхе
находилась в нише обращенной к зрителям стены театра, перед которой
располагалась сцена. В городе ее уменьшенные копии продавались в качестве
сувениров. Оригинал статуи утрачен, однако сохранилось немало копий. Одну из
них можно увидеть в галерее Канделябри Ватиканского музея.

В творениях св. Иоанна имя
Ливания нигде не называется прямо. Однако, без сомнения, именно на него указывают
следующие строки: «Когда я был еще молод, помню, как учитель мой (а он был
одним из самых богобоязненных из всех язычников) в присутствии многих удивлялся
моей матери. Желая узнать, по обыкновению, от окружавших его, кто
я таков, и услышав от кого-то, что я сын вдовы, он спросил меня о возрасте моей
матери и о времени ее вдовства. Когда я сказал, что ей сорок лет от роду, и
что двадцать лет уже прошло, как она лишилась моего отца, он изумился, громко
воскликнул и, обратившись к присутствовавшим сказал: “Ах! Какие у христиан
есть женщины!”» Напротив, следующие приписываемые Ливанию
Соэоменом слова носят несомненно легендарный характер: «Друзья спросили у умирающего
Ливания, кого бы он хотел видеть своим преемником. Он ответил: “Иоанна, если бы
его не похитили христиане”».

Мы не знаем, какие цели ставил
перед собой Иоанн, проходя свое обучение. Не исключено, что, по примеру отца,
он стремился получить должность в императорской администрации. Между тем,
известно, что вместе со своим другом Василием он, в конце концов, пришел к
убеждению, что им необходимо стремиться к «счастливой жизни единственно живущих,
к стяжанию истинного любомудрия». Поясним, что христиане любили
противопоставлять хорошо им знакомой греческой философии истинное любомудрие,
т. е. любомудрие христианской веры. О личности друга св. Иоанна было высказано
немало догадок; скорее всего, речь идет о будущем епископе гарнизонного города
Рафанеи между Антиохией и Эмессой.

Иоанн воспитывался
по-христиански, однако, как нередко случалось в те времена, не был крещен.
Обучение у Ливания подошло к концу, скорее всего, летом 367 года. Весьма
вероятно, что Великим постом 368 года. Иоанн проходил подготовляющую к крещению
катехизацию. В день Христова Воскресения он был крещен епископом Мелетием,
который оставил многообещающего молодого человека при себе и рукоположил его в
371 годе в чтецы.

С 367 по 372 год Иоанн учился у
Диодора, ставшего впоследствии епископом города Тарса. Диодор вел аскетерий.
Этим словом обозначался не монастырь и вообще не место жительства, а своего рода учебная программа для узко ограниченной
группы молодых антиохийцев, стремившихся к аскетическому образу жизни. Диодор
был увлекательным и разносторонним учителем, которого занимали, между прочим,
и естественнонаучные вопросы: известно его исследование о том, насколько
горячим может быть солнце. Однако его истинным призванием было истолкование
Библии, экзегеза. Диодор — первый представитель так называемой антиохийской
экзегетической школы, о жизни и трудах которого мы имеем достаточно ясное
представление. Одному из соучеников Иоанна, Феодору, позднее епископу г.
Мопсуэстии, было суждено стать наиболее значительным экзегетом этого направления.
Его представители в первую очередь концентрировали свое внимание на конкретно
историческом смысле того или иного библейского места. Наличие наряду с ним
типологического значения признавалось ими лишь в виде исключения, как, к
примеру, в рассказе о жертвоприношении Исаака, которое понималось и как событие
в ходе истории, и как прообраз распятия Иисуса Христа. В отличие от этого,
экзегетическая школа Александрии была прежде всего обращена к аллегорическому,
таинственному смыслу Писания, усматриваемому между, по ту сторону слов.
Ориентацию антиохийских экзегетов на исторический, буквальный смысл того или
иного места Библии можно рассматривать как реакцию на бытовавший в кругу
императора Юлиана стиль понимания языческих мифов. Друг и соратник Юлиана Саллюстий
Серен компактно и выразительно сформулировал его суть в следующих словах: миф —
это то, что всегда есть и никогда не происходило.

Годы учения у Диодора не были
наполнены одними лишь занятиями, их живым нервом сделался тот новый образ жизни,
который соответствовал сформировавшимся христианским убеждениям Иоанна. В эти
годы возникают и его первые богословские труды. Трактат «Сравнение царя и монаха»
написан как рассуждение на популярную философскую тему, отголоски которой
обнаруживаются уже у Платона. Возможно, подобные сочинения задавал своим
ученикам Диодор. Как похвала монашеству написана и небольшая книга «К враждующим против тех, которые привлекают к монашеской
жизни». Повод для ее создания подали враждебные выпады, жертвами которых стали
жившие в окрестностях Антиохи отшельники, принявшие на себя заботу по обучению
и воспитанию городской молодежи. Насколько мы можем судить, часть этих молодых
людей приняла решение остаться вместе с аскетами. Возмущение родственников
обратилось на монахов. Дело дошло даже до потасовок. Злорадствующие победители
оживленно обсуждали на рынке подробности побоища отшельников. В своей книге
Иоанн обращается к двум вымышленным персонажам — отцу-язычнику и отцу-христианину. И тому и другому он стремится доказать, что среди монахов их сыновья
будут счастливы, ведь уже древние знали, что поистине счастливым может быть
только поисти- не хороший человек. Третье произведение этого периода обращено к
некоему Феодору — молодому человеку высокого рода, который, встав на путь
воздержанной жизни в сообществе аскетов, в один прекрасный день погрузился в
воспоминания о прелестной Гермионе и, в конце концов, вернулся в ее объятия.
Иоанн, укоряя, призывает его, несмотря ни на что последовать своему
первоначальному устремлению: «Ты изгладил себя из списка братии, попрал завет с
Христом. Оставившим строй угрожает тяжкое наказание, если они, предавшись
отчаянью, не поспешат вернуться туда, откуда отошли». В письме, тематически
примыкающем к увещанию Феодора, эта мысль получает развитие: купец может
стать жертвой кораблекрушения, атлет — потерпеть поражение, воин — обратиться
в бегство. Но ни один из них не сдается. Падал и царь Давид; падал — и вновь
поднимался. Обращаясь к Феодору, св. Иоанн упоминает о его друзьях Валерии,
Флорентин и Порфирии, погруженных в скорбь, вызванную уходом Феодора в мир. В
конце письма св. Иоанн говорит о том, что не теряет надежды увидеть Феодора
среди подвижников Христа. «Если ты сохранил хоть какое-то внимание ко мне, —
пишет он, — и не до конца изгнал меня из своей памяти, напиши мне. Этим ты
меня очень обрадуешь». Мы не знаем, ответил ли Феодор на это письмо. Весьма
вероятно, что он остался в городе, предпочтя монашеству жизнь в миру.

Зима 371/372 годов запечатлелась
в памяти Иоанна с особой отчетливостью. Как раз в это время был раскрыт заговор,
якобы составленный против императора Валента в придворных кругах. Следствие по
этому делу повлекло за собой длинную череду смертных казней. На форуме любой
желающий мог стать свидетелем повергавших зрителей в ужас сцен. Осужденных
душили, обезглавливали или даже, как в случае с философом Симонидом,
подвергали сожжению. Строгому преследованию по закону подлежали все виды
магической практики; под страхом смертной казни запрещалось хранение
соответствующих книг. В более поздние годы Иоанн вспоминал об одном эпизоде
тех лет. Вместе с одним из своих друзей он шел вдоль Оронта. Неожиданно они
заметили на воде белый сверток и вытащили его на берег. Развернув его, они
обнаружили внутри одну из запрещенных книг. В ту же секунду мимо них прошел
солдат. Каким-то чудом спутнику Иоанна удалось скрыть книгу под одеждой и затем
незаметно бросить ее обратно в реку.