Вторая ссылка

Вторая ссылка

Иоанна и сопровождавших его
священнослужителей повезли сушей в Никею (ныне Изник), город, в котором император
Константин Великий в 325 году созвал I Вселенский собор. Стояла жара и
путешествие было утомительным. Несмотря на это, Иоанн чувствовал себя хорошо,
о чем упоминается в двух его письмах к Олимпиаде, написанных из Никеи. Охрана,
как подчеркивает Златоуст, обращалась с ним приветливо. В Никее пришлось около
двух недель дожидаться сообщения об окончательном месте ссылки.

Когда в Константинополе стало
известно, что Иоанна увезли из города в изгнание, это вызвало настоящую бурю в
храме Святой Софии. Как мы помним, там собралась огромная толпа людей,
желавших попрощаться со своим епископом. Не успели солдаты увести Златоуста в
направлении порта, как его противники, опасаясь, что народ ринется вслед за ним
и попытается его освободить, уже забаррикадировали все входы в церковь.
Наиболее решительные из тех, кто оказался взаперти, пытались выломать дверные
створки и разбить камнями замки. В общей суматохе кто-то незаметно поджег
настенные ковры и деревянную облицовку стен поблизости от епископской кафедры.
Пламя перекинулось на потолочные балки, и скоро весь храм был охвачен огнем.
Сильный северо-восточный ветер задувал искры через соседние дома и улицы, по
которым люди ходили как под огненной радугой, и гнал их на здание сената,
которое также загорелось. Через три часа храм Премудрости Божьей и сенатский дворец
перестали существовать. Вместе с последним погибли и бесчисленные произведения
искусства, собранные там по приказу императора Константина.

Город был взбудоражен слухами и
подозрениями. Кто совершил поджог? Озлобившиеся сторонники ссыльного? Или его
противники, чтобы окончательно дискредитировать и самого Иоанна и его людей?
Палладий не сомневается в том, что пожар был Божьей карой. Власти не теряли
времени и создали весьма представительную комиссию для расследования. Ее
возглавлял городской префект Студий, который относился к Иоанну Златоусту с
уважением. Другим ее членом стал получивший должность министра финансов комит
Иоанн, человек, который, по всей видимости, ненавидел Иоанна. Комиссии было
предложено исследовать версию, согласно которой пожар подготовил незадолго до
своего ухода из храма сам Златоуст. Его целью было, якобы, скрытие исчезновения
дорогостоящей церковной утвари, которую он сбыл на сторону. К счастью для
подозреваемого, благодаря своему положению и характеру постройки храмовая
сокровищница не пострадала от огня. Поэтому хранители церковной казны диаконы
Герман и Иоанн Кассиан смогли предоставить в распоряжение комиссии как сами
хранившиеся в ней предметы, так и их точный перечень. Подозрения против Иоанна,
между тем, не рассеялись и даже стали более определенными. По этой причине
комиссия, в качестве своего первого шага, распорядилась арестовать и отправить
в цепях в Халкедон всех тех епископов и других клириков, которые сохраняли
верность Златоусту.

Менее чем через неделю после
удаления Иоанна и как раз на тот момент, когда преданные ему епископы
находились в заключении, противники сосланного пастыря поспешили поставить все
точки над «i», ускорив назначение его преемника на константинопольской
кафедре. Новым епископом стал Арсакий. С ним мы уже встречались в качестве обвинителя на
соборе «Под дубом». Он был братом предшественника Иоанна Нектария. На момент
избрания ему было восемьдесят лет. Арсакия считали человеком мягким, но
говорили, что он «немее рыбы и неподвижнее лягушки». О нем рассказывали, что
много лет назад брат хотел сделать его епископом Тарса. Арсакий отказался.
Тогда Нектарий сказал: «Ты, как видно, ждешь моей смерти, чтобы стать епископом
в Константинополе». В ответ Арсакий поклялся на Евангелии, что он никогда не
примет никакой епархии.

Многие не признавали нового
епископа и собирались для богослужений на окраинах города, поскольку в храмы
для них доступа не было. Узнав об этом, Арсакий пожаловался на них властям. Это
дало повод разгонять собрания иоаннитов при помощи вооруженной силы. Было
выпущено несколько эдиктов, запрещавших эти собрания. Тем, кто несмотря ни на
что, отваживался принимать участие в несанкционированных богослужениях,
угрожали значительные штрафы, офицеры подлежали разжалованию, ремесленники
облагались значительными штрафами.

Продлившийся четыре года
иоаннитский раскол перекинулся со столицы на провинцию. Толчок этому процессу
дало непомерное усердие противников смещенного епископа. Начало второй ссылки
Иоанна совпало по времени со смертью высоко чтимого им епископа Флавиана.
Хорошо известным нам сирийским епископам Севериану, Акакию и Антиоху стало
известно, что антиохийскую кафедру должен занять один из сторонников Златоуста.
Они поторопились в Антиохию, желая, во что бы то ни стало, воспрепятствовать
этому. Понимая, что у их собственного кандидата Порфирия нет никаких шансов,
они сделали ставку на молниеносную акцию. Когда епископы появились в Антиохии,
их встретил абсолютно пустой город: все жители были в Дафне на олимпийских играх.
Вместе с Порфирием все трое поспешили в Большую церковь. За взятку клирики
отворили им двери храма. Впопыхах рукоположив своего человека в епископы
Антиохии, епископы тут же скрылись из города. Когда под вечер антиохийцы вернулись
домой, они узнали, что у них есть новый архипастырь. Вечер и ночь прошли без
эксцессов, но с первыми лучами солнца толпы недовольных, вооруженные факелами и
охапками хвороста, стали собираться у епископской резиденции с намерением
изгнать непрошенного гостя. Порфирий чуял недоброе и заранее успел скрыться под
защиту военного префекта. Последний, не останавливаясь перед жестокостью,
рассеял начинавшие собираться демонстрации. Таким было начало антиохийского
раскола. Подобные же события происходили и во многих других городах империи.
Ставленники Иоанна Гераклид Ефесский и Серапион Гераклейский были изгнаны со
своих кафедр, а шестеро малоазиатских епископов, которых Златоуст в Ефесе
изверг из сана за симонию, с честью вернулись назад.

Между тем, в Константинополе
продолжалось расследование причин произошедшего пожара. Тюрьмы были переполнены
арестованными. В заточении иоанниты пели псалмы, «превращая узилища в храмы».
Комиссия не остановилась перед применением пыток. Среди приверженцев св. Иоанна
появились мученики. Одного из чтецов Златоуста искромсали заживо железными
крючьями и гребнями. Серапион был бит и сослан в Египет. По пути он бежал и с
тех пор прятался у готов. Златоуст будет писать об этом Олимпиаде.

Саму Олимпиаду также вызвали в
суд. Судья спросил ее, почему она подожгла церковь. Она ответила, что нет
ничего более чуждого всему ее образу жизни, чем подобные поступки. До сих пор
она только и делала, что расходовала свое немалое состояние на то, чтобы,
наоборот, строить церкви. На это судья саркастически заметил, что ее образ
жизни ему хорошо известен. Олимпиада не растерялась и ответила, что тогда он
должен попроситься в прокуроры, а на место судьи пригласить кого-нибудь
другого. Ведший следствие высокопоставленный чиновник Оптат испытал на ней
метод пряника. Он принялся ласково уговаривать Олимпиаду признать Арса- ка
епископом; тогда дело закроют, и все будет хорошо. Олимпиада отказалась и
заявила, что удивлена тем, что должна выслушивать какие-то требования после
того, как проверка клеветнического навета, по которому она была арестована, не
дала никаких результатов. Она напомнила о своем праве прибегнуть к помощи
адвокатов. Оптат закрыл заседание. На следующий день Олимпиаду вновь вызвали к
Оптату. В ответ на ее повторный отказ признать Арсакия он приговорил ее к
денежному штрафу в размере двухсот фунтов золота. Вскоре Олимпиада отправилась
в Никомедию. Оттуда она писала Иоанну Златоусту, здесь же получала его письма,
которые, однако, не могли утешить ее в вынужденной разлуке. Она пережила
Златоуста всего на десять месяцев. 25 июля 408 года она умерла.

Несмотря на все аресты,
следственная комиссия не смогла удовлетворить возлагавшимся на нее ожиданиям.
Поэтому 29 августа 404 года был издан эдикт, объявлявший, что, поскольку
поджигатель не был найден, содержащимся под стражей даруется свобода.
Епископам из других городов предписывалось покинуть столицу. Это распоряжение
вынудило уехать в том числе и Севериана с Акакием и Антиохом.

Таким образом, за время ожидания
в Никее окончательного определения места своей ссылки Златоуст получил несколько
неприятных новостей. В Константинополе уже приступил к делам занявший его место
епископ, в Ефесе и Гераклее его друзья лишились кафедр. Помимо этого Иоанн
узнал о том, что богатые владельцы загородных вилл, противившиеся постройке
рядом с их домами госпиталя для больных проказой, немедленно после его отъезда
добились распоряжения о прекращении работ и вдобавок заблокировали собранные
на строительство деньги. В письме к Олимпиаде Златоуст спрашивает о ее
самочувствии и надеется, что она вскоре освободится от охватившего ее чувства
подавленности. Со словами утешения и ободрения он обращается и к томившимся в
хал- кедонской тюрьме братьям.

К исходу второй проведенной в
Никее недели наконец пришло столь долго заставившее себя ждать назначение: местом
ссылки должен был стать крошечный армянский городок Кукуз. Златоуст надеялся,
что попадет в столицу Армении Севастию (ныне Сивас). Там его уже ожидал
загородный дом, предоставленный одним из богатых друзей. 4 июля началось
длительное изматывающее путешествие. Благодаря военной карте IV века мы можем
проследить его маршрут: на пути Златоуста и его эскорта лежали два крупных города
— Анкира (теперешняя столица Турции Анкара) и Кесария Каппадокий- ская (ныне
Кайсери). Солдаты шли пешком, св. Иоанн провел, по крайней мере, часть пути, занявшего около семидесяти дней, в своего рода
носилках на спине мула. Тем не менее, дорогу он переносил тяжело. В письмах он
упоминает о грязной питьевой воде, черством заплесневелом хлебе. Еще хуже были
одолевавшие его припадки лихорадки и постоянная опасность нападения банд
исавров, рыскавших по горам Армении. К величайшей радости Златоуста, в
лежавших на пути хуторах, селах и городах его тепло встречали. Нередко люди,
собираясь в небольшие группы, приходили издалека, чтобы со слезами на глазах
поприветствовать гонимого епископа. Так и на пути в ссылку Иоанну было дано
ощутить любовь простого народа.

В отличие от него, а также от
низших членов церковной иерархии большинство епископов выдерживало по отношению
к Златоусту значительную дистанцию. В одном из писем к Олимпиаде Иоанн
замечает, что он не был уверен, удастся ли ему выбраться живым из Анкиры,
настолько враждебно был настроен местный владыка Леонтий. Следующим крупным
городом на пути Златоуста была Кесария. Тамошний епископ Фаретрий сообщил
Иоанну, что готов принять его, как друга. Полумертвый от потрясавших его
приступов лихорадки, св. Иоанн рухнул на постель в первой попавшейся ночлежке
на окраине Кесарии. С большим трудом призванным врачам удалось несколько унять
болезненную дрожь. Стоило Иоанну немного прийти в себя, как начались визиты.
Митрополит Каппадокийский, однако, так и не появился, попросив передать, чтобы
Иоанн как можно скорее двигался дальше. Не было ли изменение его отношения
следствием соответствующего сигнала из лагеря противников Златоуста?

Спутники Златоуста еще не успели
как следует обдумать ближайший отрезок пути, как по Кесарии распространилось
ужасающее известие: в провинцию вторглись банды исавров, они сожгли близлежащую
деревню и вырезали местных жителей. Еще более непосредственной была для Иоанна
опасность, исходившая от своры распропагандированных монахов, которые
собрались перед ночлежкой, где остановился Златоуст, требуя, чтобы он
немедленно убирался, а не то они подожгут дом. Угрозам подверглись и солдаты
сопровождения: монахи объявили им, что на их счету уже не один избитый
гвардеец.

Солдаты, уступая монахам числом, не стали испытывать собственное
мужество и настаивали на немедленном отправлении. Появился городской префект,
но и ему не удалось усовестить отшельников. Префект послал к вдохновителю этой
травли епископу Фаретрию с просьбой о нескольких днях отсрочки. Тем временем
стемнело. На следующее утро монашеское улюлюканье за окном продолжилось. Св.
Иоанн и его сопровождавшие были уже на выезде, как вдруг обладательница хорошо
укрепленной виллы в окрестностях Кесарии, богатая женщина по имени Селевкия
пригласила Златоуста стать ее гостем. Фаретрий узнал об этом и тут же принялся
обрабатывать гостеприимную хозяйку. После некоторого сопротивления — Селевкия
уже было отдала распоряжение своему управляющему собрать работников для
отражения монахов — она сдалась. Чтобы сохранить хорошую мину, она прибегла к
хитрости. Посреди ночи в спальню Иоанна ворвался один из сопровождавших его
священников Евефий: «Вставай! Варвары! Близко!» Маленькая группа поспешно
бежала в близлежащие горы.

В письме к Олимпиаде Иоанн
описывает драматические события этой ночи. Златоуст крикнул, чтобы зажгли
факелы; Евефий велел их потушить, он боялся, что свет привлечет внимание
варваров. В темноте мул Златоуста оступился на крутом горном подъеме, и Иоанна
вышвырнуло из носилок на землю. Евефий за руку потащил его вверх по склону. К
рассвету они поняли, что мнимое нападение исавров было инсценировано для
того, чтобы посеять панику. Поведение кесарийского епископа Иоанн в одном из
посланий назовет невозможным и непростительным. Бросается в глаза противоречие
между официальным распоряжением о том, чтобы солдаты охраны обращались со
ссыльным уважительно, и тем «приемом», который оказывали ему некоторые епископы.
По всей видимости, власти были на тот момент заинтересованы лишь в том, чтобы
удалить опасного, с их точки зрения, человека из Константинополя и поместить
его как можно дальше от столицы. Враги же Златоуста из числа духовенства
хотели, более того, еще и унизить своего лишенного кафедры собрата. Св. Иоанн
писал Олимпиаде, что епископов — за исключением нескольких — он боится больше,
чем кого бы то ни было. Своих корреспондентов Златоуст просит ничего не рассказывать
о том, как с ним обошлись в Кесарии. Скорее всего, он опасался, что ненависть
его врагов может вылиться в еще более жестокие формы. «Страдаю же я за свои
грехи», — писал он.

Конец путешествия был несколько
скрашен тем, что один из врачей, принесших Иоанну облегчение в Кесарии, согласился
ехать вместе с ним. 20 сентября 404 года ссыльный прибыл в Кукуз. Кукуз (ныне
Гексун расположен на высоте 1400 м над уровнем моря посреди гор Антитавра. Все
ведшие к нему дороги проходили по достаточно труднопроходимым ущельям. В те
времена Кукуз нередко использовался как место изгнания. В 351 году сюда был
вывезен сосланный императором Констанцием константинопольский епископ Павел.
Иоанн знал о его судьбе: Павел был задушен солдатами охраны. Хотя поначалу это
местечко, где не было ни форума, ни торговых лавок, показалось Иоанну самым
унылым и заброшенным на свете захолустьем, вскоре он неплохо прижился в нем.
Прогулки на свежем воздухе укрепляли его здоровье, а многочисленный гарнизон
городка служил надежной гарантией от нападений варваров. Переехав на виллу в
деревне, один из состоятельных горожан предоставил в распоряжение Иоанна свой
просторный городской дом, позаботившись к тому же, о том, чтобы жилище было
наилучшим образом подготовлено к приближающейся зиме. Исключительно любезен
был и Сопатр, наместник провинции Первая Армения. К тому же, на второй день
после приезда Иоанна в Кукуз здесь появилась приехавшая из Антиохии его пожилая
тетка, диакониса Саби- ниана. Немного позднее должен был приехать и кандидат на
антиохийскую кафедру Констанций, который остался ни у дел благодаря поспешному
рукоположению Порфирия. Иоанн приободрился и, как он писал Олимпиаде,
чувствовал себя лучше, чем в Константинополе.

Прошло чуть больше двух недель
после того, как Златоуст прибыл в Кукуз, когда, не перенеся повторного
выкидыша, умерла императрица Евдоксия. 30 сентября над Константинополем
разразился необычайной силы град. Тут же по городу поползли перетолки, что это
было Божье наказание за несправедливое смещение и изгнание епископа Иоанна.
Через шесть дней императрица была мертва. После нее осталось четверо
маленьких детей. Тело Евдоксии было похоронено в императорской усыпальнице при
церкви Апостолов. У иоаннитов вспыхнула, было, надежда, что теперь власти
проявят к ним снисхождение. Однако, произошло обратное. Более или менее
расположенный к иоаннитам городской префект Студий в середине ноября был
заменен известным своей жесткостью язычником Оптатом. Именно он, как мы помним,
вел расследование причин пожара в Святой Софии.

Уже 18 ноября наместники
провинций получили новый эдикт. Им предписывалось обеспечивать подавление любых
проводящихся помимо официальной церкви богослужений и побуждать всех христиан
поддерживать церковное общение с тремя первунствующими епископами Востока:
Арсакием Константинопольским, Феофилом Александрийским и Пор- фирием
Антиохийским. 11 ноября 404 года умер Арсакий. Среди иоаннитов вновь
зародилась надежда, что вакансия константинопольской кафедры создает предпосылку
для возвращения Иоанна Златоуста. Но прошло четыре месяца, и епископом был
назначен Аттик. Он был родом из Армении и, скорее всего, уже при Нектарии стал
служить в качестве пресвитера в Святой Софии. Проповеднического дара у Аттика
не было, его слово никого не захватывало. Ценили его за располагающую манеру
общения и административные таланты. На соборе «Под дубом» он выступал в
качестве свидетеля обвинения. Став вторым приемником Иоанна по константинопольской
кафедре, Аттик соединил в своих руках все главные нити нового заговора против
него.

Мы уже не раз упоминали о том,
что за несколько недель до своей второй ссылки Иоанн отправил послание папе Иннокентию
I. Теперь уместно рассказать немного подробнее о контактах церкви Востока с
римским престолом. Послание Златоуста было не первым известием о неприятных
событиях в Константинополе, полученным в Риме. За три дня до прибытия к папе
отправленной Златоустом делегации Иннокентий получил сообщение от Феофила, в
котором последний лапидарно уведомлял его о том, что он изверг константинопольского
епископа Иоанна из сана и что епископ Иннокентий поэтому должен разорвать с
ним евхаристическое общение. Поведение александрийского патриарха и, в особенности,
тот факт, что епископ Рима, о мнении которого Феофил даже не поинтересовался,
просто-напросто ставится в известность об исходе этого дела, вызвали
неудовольствие Иннокентия.

Вскоре после этого Иннокентий
принял представителя епископа константинопольского в Риме диакона Евсевия. Евсевий
попросил папу еще некоторое время подождать с вынесением своего мнения по
этому делу, поскольку он сам еще не имеет точных известий о подробностях, по
всей видимости, драматических событий в Константинополе. Через три дня после
получения послания из Александрии в Рим прибыли шестеро посланцев Иоанна. Они
передали папе три письма, о которых уже шла речь выше, и дополнили их своими
рассказами. Иннокентий ответил и Феофилу и Иоанну Златоусту. В сдержанных
выражениях он написал о том, что не может признать законным то решение,
которое, как кажется, вынес Феофил. Далее Иннокентий требовал созвать для окончательного
рассмотрения дела новый независимый собор с участием епископов из обеих частей
империи. В качестве последнего пункта, он заявлял, что не разрывает церковного
общения ни с одним из своих корреспондентов.

За несколько дней до того, как
Феофил получил папское послание, в Рим прибыла еще одна делегация александрийского
патриарха: пресвитер Петр из Александрии и константинопольский диакон
Мартирий. Недошедшее до нас полностью послание Феофила, которое они привезли с
собой (к нему также прилагались деяния собора «Под дубом»), на этот раз было
достаточно пространным. Сохранившиеся благодаря компилятору шестого века
выписки из этого документа показывают Феофила с его наиболее отвратительной и
примитивной стороны. По его словам, Иоанн продал душу диа- волу. Он называет
его врагом человеческого рода и главой всех осквернителей святынь. «Иоанн
опутан такими сетями, которые уже невозможно разорвать. И за свои злодеяния
предстоит ему услышать грозный глас Христов: “Рассудите Меня с Иоанном! Когда Я ожидал, что он будет творить правду,
он соделал неправду, и не сотворил праведного суда, но лишь безрассудный
вопль”». Тот же самый злой дух, которым был одержим царь Саул,
пишет Феофил, заставляет Иоанна преследовать своих же братьев. Позднее Феофил
заказал перевод бесстыдной книжонки на латынь бл. Иерониму для того, чтобы и
говорящие на этом языке, выражаясь его словами, узнали «что за человек был
Иоанн».

Как Иннокентий воспринял эту
мрачную хулу, остается неизвестным; его ответ Феофилу не оставляет места даже
для догадок на этот счет. В то же время, нельзя сомневаться в том, что он
основательно проштудировал второй из присланных ему документов — деяния собора
«Под дубом». Они донесли до папы три в высшей степени подозрительные
подробности. Деяния были подписаны тридцатью шестью епископами, ровно двадцать
девять из них приехали из Египта и находились, таким образом, в зависимости от
Феофила. Среди пунктов обвинения не было ни одного, достаточного для извержения
из сана. И, наконец, Иоанн был осужден в свое отсутствие. Тон второго послания
Иннокентия Феофилу становится, таким образом, заметно определеннее и резче. Он
останется при своем мнении, «сколько бы ты нам ни писал». Пока не будет
вынесено безупречное определение по этому делу, он не может прервать
евхаристическое общение с епископом Иоанном. Таким образом, необходим новый
собор, на котором должен присутствовать Феофил. В конце своего послания
Иннокентий пишет о том, что церковь Рима признает лишь решения Никейского
собора. Именно на них должен опираться и новый собор. Тем самым Иннокентий
лишил главной опоры всю аргументацию Феофила, который построил обвинение
Иоанна на канонах Антиохийского собора 341 года Феофил немедленно понял, что
шансов на подобном новом соборе у него будет немного. Отсюда следовала и ясная
цель; не допустить его любыми средствами.

Помимо этого, Иннокентий отправил
на Восток еще два письма: одно сосланному св. Иоанну, а другое оставшемуся ему верным клиру в Константинополь. Иоанна он старается утешить,
делая одновременно два вполне определенных заявления: во-первых, папа
совершенно уверен в его невиновности, во-вторых, он ничем не может ему помочь.
Тон послания к клиру резче. Здесь папа вновь настаивает на созвании нового
собора и объявляет не имеющими силы антиохийские каноны 341 года, на основании
которых было проведено извержение епископа Иоанна из сана.

В июне 404 года император Гонорий
письменно обратился к своему августейшему брату Аркадию. Это обращение вывело
константинопольский скандал на орбиту высокой политики. С ноября 403 по июль 404 года Гонорий и Стилихон
находились в Риме, что делает весьма вероятнойГ их консультации с папой
Иннокентием. Послание начинается с выражения Гонорием своего неудовольствия в
связи с распространением статуй его невестки Евдоксии. Затем он обращается к
событиям Пасхи 404 года: аресты священнослужителей, изгнание епископа,
кровопролитие в храме, что это, как не обиды, нанесенные Самому Богу? После
этого Гонорий затрагивает недавнее второе и окончательное выдворение епископа
Иоанна. Он с осуждением пишет о том, что все связанные с его судьбой решения
принимались поспешно и без участия римского папы, к которому, тем не менее, обе
стороны сочли необходимым обратиться впоследствии. Послание императора,
очевидно, было согласовано с обоими вышеупомянутыми письмами Иннокентия,
причем Гонорий, в качестве самодержца, не стеснял себя авторитетами и выражал
свое мнение вполне непосредственно.

В первые июльские дни 404 года
пресвитер Феотекн передал папе подписанное примерно двадцатью пятью епископами
обращение из Константинополя, где сообщалось об уже известных нам по
предыдущему изложению последних событиях. Новые свидетельства доставили
Палладий (он прибыл в Рим в сентябре 404 года) и диаконы Герман и Иоанн Касси-
ан, которые описали в том числе и преследования иоаннитов. Палладий
воспользовался гостеприимством Мелании Младшей. Она вместе со своей бабкой
Меланией Старшей (обе они впоследствии были канонизированы) принадлежала к
высшим кругам римской аристократии. В этот же круг входили также Проба и Юлиана, с которыми Златоуст будет переписываться из
ссылки.

Лагерь противников Златоуста
предпринимал попытки перетянуть папу на свою сторону, но Иннокентий уже вполне
определил свою позицию. По его распоряжению, императора Гонория держали в
курсе всех сообщений, поступавших на имя папы. По договоренности с ним в начале
лета 405 года Иннокентий созвал собор, в котором приняли участие италийские
епископы (в их числе был Хроматий Аквилейский, которому Иоанн направил личное
послание наряду с папой), а также несколько епископов, бежавших в Рим с
Востока. Этот собор в сильных выражениях опроверг воздвигнутые на Златоуста
обвинения и принял решение об извержении из сана главных действующих лиц
константинопольской драмы — Феофила, Арсакия и находившихся с ними в заговоре
епископов. Собор обратился к Гонорию с просьбой пригласить епископов обеих
частей империи на большой Вселенский собор в Фессалоники. Выбор этого города
был приемлем для обеих сторон: римские папы уже давно искали пути для того,
чтобы превратить фессалоникийского епископа в подчиненного им викария
Иллирийского, политически же этот регион зависел от Нового Рима. Гонорий
удовлетворил обращение собора и повторно написал своему царственному брату Аркадию.
Именуя его «твое благосердие», Гонорий просил об окончательном восстановлении
справедливости в деле епископа Константинополя Иоанна. Другая просьба заключалась
в предоставлении епископам Востока возможности встретиться со своими западными
собратьями на соборе в Фесаллониках. Его настоятельным требованием было личное
присутствие на этом соборе Феофила Александрийского. К императорскому посланию
прилагались письма епископов Рима и Аквилеи, на что Гонорий указывал особо.

Для передачи посланий были
избраны шестеро клириков, возглавляемые епископом Эмилием Беневентским. Весьма
вероятно, что делегация отплыла в направлении Константинополя вскоре после 11
марта 406 года, то есть дня, когда возобновлялось судоходство. Ее сопровождала
целая группа греческих епископов — в их числе был и св. Палладий, — желавших
вернуться на родину. Это путешествие было начато под несчастливой звездой. Церковным противоречиям между Востоком и Западом соответствовала
нарастающая политическая напряженность между обеими половинами империи. В начале
405 года Стилихон, могущественный министр и военачальник Гонория, отказался
признать префекта претория Анфимия в качестве консула начавшегося года. На
Востоке хорошо знали, что Стилихон
готовится к тому, чтобы вновь установить контроль над Иллирией. На фоне
подобной угрозы требование соборно пересмотреть дело Иоанна не могло не
восприниматься как демонстративное вмешательство во внутренние восточные дела.
Все это не могло не сказаться на приеме, который ожидал делегацию с Запада в
Константинополе. Однако, не будем забегать слишком далеко вперед.

Дурные вести и подступавшая зима
404/405 годов изменили по началу бодрый настрой св. Иоанна. Златоуст начал из-
мождающую борьбу за выживание. По его словам, он чувствовал себя ближе к
смерти, чем к жизни. Весной 405 года он пишет Олимпиаде, оглядываясь на
прошедшие зимние месяцы: «Я возвращаюсь назад от самых врат смерти. Как хорошо,
что твои посланцы не застали меня
в этом состоянии! Зима в этом году выдалась необычайно суровая, и от этого
усилились мои желудочные недуги. В первые два месяца мне было хуже, чем
покойнику. Жизни во мне оставалось ровно столько, чтобы ощущать набросившиеся
на меня страдания. В остальном все вокруг — ночь и тьма… Я не вставал с постели.
Что только я не перепробовал, чтобы избавиться от чувства холода. Зажигал
огонь, терпел непродыхаемый дым, кутался в бесчисленные одеяла, не показывал
на улицу и носа, а боли все же были ужасные. Болела голова, никакого аппетита,
рвота, бессонница… Но только потеплело, как все вдруг прошло само собой». В
другом письме Олимпиаде Иоанн пишет, что припадки малодушия и уныния
переносить было труднее, чем физические страдания. Здесь затрагивается тема,
игравшая важную роль в переписке между Златоустом и Олимпиадой*. К сожалению,
дошло лишь семнадцать писем самого св. Иоанна, письма Олимпиады, так же, как и
всех остальных его корреспондентов, утрачены. Обращаясь к Олимпиаде,
Златоуст старается изобразить свое положение в позитивных тонах и внушить ей
оптимизм. Как правило, это удается ему достаточно легко: даже в наиболее
критические моменты своей жизни Златоуст сохраняет оптимистический настрой,
порой даже вопреки очевидному положению вещей. У Олимпиады же и его ссылка, и
разразившаяся над константинопольской церковью беда, и общее состояние
церковных дел на Востоке вызвали глубокую депрессию, с которой она так и не
смогла окончательно справиться. Иоанн то и дело заговаривает в письмах о ее
состоянии и настроении, надеется, что она вскоре расстанется с печалью. Иногда
тон его меняется, и он призывает Олимпиаду не отдаваться полностью во власть
грустным мыслям. Он убеждает ее в том, что, при подобном недуге, как и при
болезнях тела, для исцеления необходимо содействие самого страждущего. Его подчас
кажущийся несколько наивным оптимизм связан с убеждением, что наше духовное
благополучие зависит, в том числе, и от усилий нашей собственной воли.
Олимпиада — ее мысль прочитывается из ответа Златоуста — однажды написала о
том, что была бы рада следовать его советам, но у нее нет сил. С таким
объяснением Иоанн был решительно не согласен: «О наперсница Божественной
Премудрости, я знаю силы твоей души!» В том же письме Иоанн повторяет слова
Олимпиады о том, что ее мучит разлука с ним, что она без устали повторяет:
«Где этот голос? Почему мы не можем радоваться его речам? Кто утолит наш
голод? Мы испытываем то, что некогда терпели иудеи в пустыне: мы алчем, но не
хлеба, жаждем, но не воды. Наш голод — по божественному учению».

Из писем Олимпиады Иоанн узнавал
о страданиях преследуемых иоаннитов. Отвечая, он говорил об испытаниях, выпавших
на долю апостолов, напоминал о том, что и Сам Христос был оклеветан и предан.
Все более глубоким смыслом наполнялись для него и слова праведного Иова (Иов
1:21): «Господь дал, Господь взял — да будет благословенно имя Господне!»
Нередко его ободрения подкрепляются образом трех юношей в печи (Дан 3). Письма
Златоуста отличаются друг от друга и объемом, и содержанием. Некоторые
представляют собой скупые заметки, предназначенные для того, чтобы просто держать
Олимпиаду в курсе дел. Другие больше напоминают проповеди. Все вместе, они
являются живым свидетельством глубокого доверия и духовной близости между
двумя необыкновенными людьми.

За годы ссылки Златоуст писал и многим другим людям. Письма и беседы
с людьми, приезжавшими навестить его, были для него единственной формой
общения. До нас дошло двести сорок его писем. Написано было, без сомнения,
гораздо больше: некоторые так и не дошли по назначению, другие были утрачены
впоследствии. Письма адресованы более чем ста лицам в Константинополе и других
городах. Содержание их весьма различно. В одних мы находим множество
интересных подробностей о жизни в ссылке, другие читать достаточно скучно. Но
именно в этом отношении последние свидетельствуют о том чувстве одиночества, которое
автор испытывал в своем вынужденном бездействии. Иоанн с живейшим интересом
воспринимал любую новость о возможных изменениях
своей дальнейшей судьбы. Из писем мы узнаем, что Олимпиада и еще несколько
влиятельных друзей хлопотали о его переводе в более крупный и менее удаленный
от Константинополя город. Златоуст благодарит их за заботу, но отвечает, что
он ни в коем случае не хотел бы еще раз перенести все неудобности дальней
дороги с тем, чтобы, возможно, очутиться
в еще более отрезанном от мира месте. По некоторым письмам можно судить о том, что св. Иоанн не пренебрегал
своими епископскими обязанностями даже в ссылке. Священникам он пишет о том, чтобы они с усердием исполняли
свое служение. Его заботит, найдется ли достойный приемник рукоположенному им
епископу готов Униле. По дороге в Кукуз Златоусту удается убедить встреченного
им отшельника оставить свою келью и идти проповедовать Евангелие в Финикию
(область, приблизительно совпадающая с современным Ливаном): тамошнее язычество
было еще достаточно сильно. Из писем мы узнаем о постройке новых церквей. В одном
из них Иоанн обеспокоен тем, успеет ли его адресат закончить церковную кровлю
до наступления зимы. Одно из писем к Олимпиаде продолжает миссионерскую тему:
Златоуст просит оказать особое внимание ставшему к тому времени епископом г. Майфарката Маруте, который
ему по-прежнему нужен для проповеди христианства в Персидской империи.
Понятной эта просьба становится в контексте поведения самого Маруты, который в
этот момент находился в лагере противников Златоуста. В другом письме к
Олимпиаде говорится, что для находящегося под арестом ефесского епископа
Гераклида, возможно, было бы лучше получить свободу ценой отказа от сана, —
шаг, который Иоанн для самого себя полностью исключал. Целый ряд писем обращен
к занимавшим заметное положение римским друзьям Златоуста, среди которых есть
как женщины, так и мужчины. Выше мы уже говорили о Пробе и Юлиане, почтенных
также и письмами блаженного Августина. Эта корреспонденция показывает,
насколько тесными были связи св. Иоанна с Западом. О том же говорит и тот
факт, что трое из четырех женщин, с которыми Златоуст прощался в баптистерии
Святой Софии, носили латинские имена: Пен- тадия, Прокла и Сильвина.

Лето принесло с собой новые
трудности: теперь Иоанн страдал от жары. Желудочные болезни также не
поддавались лечению, приходилось выдерживать строгую диету. Но хуже всего были
набеги исавров. 405 год выдался неурожайным, и исаврам угрожал голод. Поэтому
они во все возраставшем числе спускались с гор, опустошая огнем и мечем
окрестные деревни. В одном из писем Иоанн сообщает о резне и поджогах.
Нападения продолжились и зимой, чего не было в предыдущие годы. В опасности
оказались даже города. Военное командование сочло за лучшее эвакуировать мирное
население из Кукуза. Посреди зимы Златоусту пришлось переехать за восемьдесят
километров в приграничный город Арабис. Здесь он разместился в крепости.
Положение было очень опасным. Город был переполнен беженцами, начинал ощущаться
недостаток в продуктах. Однажды ночью около трехсот исавров попытались
захватить Арабис. Вылазка не удалась, варвары были отбиты. Иоанн спал и не
слышал шума ночного штурма, переживания и страх охватили его лишь поутру, когда все было уже кончено. Жизнь в Арабисе — мы не знаем
точно, сколь долго продлился этот период — была для Иоанна еще более
безрадостной, чем в Кукузе, поскольку здесь его никто не навещал, и, вдобавок,
он был лишен возможности получать письма. Весьма скрашивало его положение
радушие местного епископа. Когда все немного успокоилось, он пригласил
Златоуста переехать в его дом. Вероятно, летом 406 года Иоанн Златоуст вернулся
в Кукуз. Здесь возобновились визиты друзей, что его очень поддерживало. Со
своей стороны, в годы ссылки Златоуст проявил незаурядные духов- нические
качества, утешая и ободряя людей, приходивших к нему. Олимпиада и другие
диакониссы присылали ему лекарства и сладкое масло для больного желудка. На
присланные Олимпиадой деньги Иоанн смог выкупить людей, уведенных исаврами в
плен. Большое значение для святителя имело то, что в Кукузе у него была
возможность проповедовать. Порой вокруг него собиралась немалая толпа
слушателей. В особенности много людей приходило послушать его с севера, из Севастии и с юга, из Антиохии.

В Кукузе ссыльный епископ
приходит к мысли о необходимости поделиться своими убеждениями и опытом с
широким кругом читателей. Так возникают два богословских трактата. Первый из
них часто называют по его начальным словам: «О том, что ничто не сможет
повредить человеку, не совершающему несправедливости по отношению к самому
себе» . Заглавие выражает квинтэссенцию этой небольшой книги. Ею
св. Иоанн хотел придать мужества Олимпиаде и всем тем, кто ради него терпел
преследования и тяготы ссылки. Переносящий на себе подобные же испытания
епископ ставит вопрос: «В чем заключается истинная ценность человека?» Его
ответ: «В глубоком усвоении истинного учения и праведной жизни». Этого не
отнимет у нас самый могущественный враг, во власти которого может находиться
наша свобода и даже жизнь. Ценность, которой измеряется человек, не связана с
его здоровьем, положением или свободой, она заключается в его внутренней
цельности. В качестве примера Златоуст приводит трех юношей, брошенных в печь
по приказу царя Навуходоносора. Их вера и непорочность сохраняют их невредимыми в
величайшей опасности. Затронутые константинопольским проповедником темы
осмыслялись в греческой литературе, начиная с Сократа и Платона. Особую
значимость они приобрели в философии стоиков. Выработанная задолго до св.
Иоанна максима гласила: лучше переносить несправедливость, чем совершать ее.
Ничто не способно по-настоящему повредить истинно хорошему, остающемуся во
внутренней гармонии с самим собой человеку. Примеры, которыми кукузский
ссыльный иллюстрирует свои мысли, взяты из Библии. Развиваемые им идеи имеют,
по большей части, стоическое происхождение.

Второй возникший в ссылке трактат
называется «О Божественном провидении». Его основная мысль
заключается в том, что Божественное провидение непостижимо для человеческого
разума. Своей измученной гонениями константинопольской пастве Иоанн рисует
образы праведников Ветхого Завета. Они, не имея еще твердой веры в воскресение,
преодолевали любые невзгоды упованием на Божий промысел. У нас, христиан, для
этого есть еще большие основания, и, прежде всего, обещание, данное Самим
Господом: «Претерпевший до конца спасется» (Мф 10:22). В заключении трактата
Златоуст проецирует свое учение на события недавнего прошлого. Церковь
истинная гонима церковью, которую поддерживает государство. Священник — без
сомнения, автор имеет в виду нового константинопольского епископа Аттика — вредит
своему стаду хуже, чем волк. За другой условной фигурой угадывается городской
префект Оптат, о котором уже неоднократно шла речь выше. Подобные намеки могли
дорого обойтись изгнаннику, если бы его сочинение попало в руки советских или
церковных властей.

Обратимся теперь к судьбе посланников
1онория и Иннокентия. Сообщение о состоявшемся в Риме соборе и его требовании
пересмотра всей церковной политики Константинополя за последние два года
вызвало на Востоке сугубое раздражение. По приказу префекта претория Анфимия,
неугодная в столице делегация при появлении в восточной части государства
должна была встретить на своем пути как можно больше препятствий. Как только
корабль с посланниками обогнул Пело- понесс и взял курс на Афины, он попал под
непрерывное военное наблюдение. В конце концов, плавание было прервано.
Поднявшись на борт, греческий офицер объявил, что запланированной высадки в
Фессалониках не будет. Палладий, сам участник западного посольства, подробно
описывает дальнейшие события: «Нас пересадили на два других судна. Вскоре
поднялся невообразимый шторм, который носил нас — без всякой еды — по Эгейскому
морю и проливам. Наконец, на третий день около полудня мы достигли
Константинополя возле пригорода Виктор». В Константинополе делегаты были
задержаны портовой охраной. Греков отделили от латинян и изолировали в
различных местах. Власти потребовали передачи всех документов. В ответ на
заявление, что передать послания они должны лично императору Аркадию, офицер
вырвал их силой, сломав при этом большой палец епископу Мариану. На следующий
день западных клириков попытались подкупить: в обмен на значительную сумму в
три тысячи золотых монет им предлагалось вступить в церковное общение с
Аттиком. Последовал отказ. После этого, поняв, что делать на Востоке им, в
сущности, нечего, послы попросились домой. Препятствий это желание не
встретило. Делегатов посадили на полусгнившую посудину. Пронесся слушок, что
капитан взял деньги, чтобы доставить их на дно. Через несколько миль корабль, и
в самом деле, начал тонуть. Пришлось высадиться в Лампсаке и продолжить путешествие
оттуда. Спустя двадцать дней они достигли Калабрии. Что касается восточных
епископов, то по началу казалось, что они, после того, как их развезли по
разным местам, словно провалились сквозь землю. В народе поговаривали, что
они, наверное, утонули, а, скорее, были утоплены. На самом же деле архиереев
со всеми предосторожностями сопроводили в отдаленные города, где они жили под
военным надзором в течение ближайших лет.

С другими верными св. Иоанну
епископами поступили не лучше: кто был сослан в Македонию, кто в далекую Боеру
или аравийскую Пальмиру, кто за Иордан в Петру. Св. Палладий попал в Асуан, что в Верхнем Египте. Путь к месту изгнания
был отдельным и тяжким испытанием. Конвой задавал убийственный темп движения.
Жалкая пища, запрет посещать по дороге храмы, ночлеги в сомнительных притонах.
Палладий пишет, что в Тарсе ссыльных епископов оставили ночевать в борделе.
Один из них утешал своих собратьев: «Ну и что? Разве мы пришли сюда сами?
Может, и тут есть Божий промысел. Может, глядя на наши унижения, кто-то из этих
девок придет в себя и одумается». Иным еще до ареста посчастливилось бежать.
Они скрывались где-то в пещерах или даже в самом Константинополе. Брат св.
Палладия Бризон добровольно сложил с себя сан. Ему ничего не сделали, и он
благополучно вернулся в свое небольшое имение и занялся садоводством.

Между тем, члены западного
посольства на Восток сухопутным путем вернулись в Рим и были выслушаны папой.
Пренебрежение папским и императорским посланиями и уничижение полномочных
представителей Запада были восприняты подобно плевку в лицо. Однако
заправлявший восточными делами министр Анфимий хорошо знал, что никаких
ответных действий Константинополю опасаться не следует. Италийские войска были
связаны оборонительной борьбой с остготами, которых Стилихону удалось разбить
при Фиезолах возле Флоренции лишь в августе 406 года. У папы Иннокентия I
оставался лишь один способ ответить на брошенный вызов: он разорвал
евхаристическое общение и всяческие церковные связи с Феофилом
Александрийским, Аттиком Константинопольским, Порфирием Антиохийским и всеми
прочими видными противниками Иоанна Златоуста. Тем самым установился первый
церковный раскол между Востоком и Западом. Обе половины империи и их церкви
стали с этого момента все более и более отдаляться друг от друга. Через
шестьсот пятьдесят лет, в 1054 году последовал новый раскол, который в полной
мере признавался обеими сторонами до 1965 года, и так и не преодолен полностью
по сей день.

Тем временем, Иоанн с волнением
обдумывал поступавшие к нему в Кукуз сообщения, которые поначалу вызвали у него
надежду на то, что его ссылка может вскоре завершиться. Западным епископам он
пишет благодарственные письма, выражая свою признательность за их содействие.
Одно из них адресовано Хроматию Аквилейскому, которому принадлежит главная
заслуга в подготовке Римского собора и его решений. В других посланиях
проскальзывает предчувствие, что западная делегация, скорее всего, ничего не
достигнет. Обращаясь же к Венерию Медиоланскому и епископу Брешии Гауденцию
Златоуст, напротив, просит их удвоить свои усилия. В последнем дошедшем письме
к Олимпиаде Иоанн уверенно убеждает, что ее вызванная долгой разлукой печаль
вскоре иссякнет, поскольку его ссылка подходит к концу. Папе же Иннокентию,
скорее всего, в начале лета 407 года святитель сообщает сногсшибательную
новость: есть слухи, что его ожидает не освобождение, а новая ссылка.